– Уведите ее! – приказывает Имвада, опустив руку.

33

Тюремная камера, в которую меня приволокли, маленькая и холодная, с одним небольшим окном с решеткой в двери.

Приковав меня за лодыжки к стене, охранники оставляют меня одну, и я нахожу облегчение даже в том, чтобы просто посидеть неподвижно.

Я прижимаюсь спиной к стене, положив голову на колени, и рядом со мной появляется Рувен.

– Они не знают что ты колдунья, – говорит он.

– Что? – Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

– Они не знают, что ты колдунья, – повторяет Рувен. – Есть несколько способов сдержать нашу силу, но этот проклятый ошейник – не один из них. Он лишь отрезает тебя от бога, с которым ты заключила договор. Но, к сожалению, ты, кажется, реагируешь на него гораздо хуже, чем остальные.

– О! – восклицаю я.

Я понимаю, что он говорит что-то важное, что должно вызывать у меня беспокойство, однако мои мысли продолжают ускользать от меня, как трещины между камнями. Заметив это, Рувен стонет, а затем обхватывает мою шею сзади своими холодными руками, прижимая кончики больших пальцев к впадинам за ушами.

– Я не буду за это извиняться, – говорит он, и в мою голову, словно блестящим потоком, вторгается колдовская сила.

Она рассеивает холодный туман в моем сознании, который появился там из-за ошейника анафемы. Рувен отступает, позволяя мне выпрямиться. Когда я прихожу в себя, то понимаю, что задыхаюсь.

Это похоже на те случаи, когда он использовал мою силу в своих целях, только хуже и больнее. Мой разум словно кровоточит от глубоких царапин, а чуть ниже ключиц я чувствую боль. Вернее, жжение…

В панике я понимаю, что медальон, в котором хранится моя реликвия, становится все горячее и горячее. Несколько мгновений я вожусь с застежкой, пытаясь снять золотое украшение, обжигающее мою кожу, но потом сдаюсь и просто рву цепочку.

Медальон падает и катится по полу, а его золотая поверхность сначала светится тускло-красным светом, а затем начинает пузыриться. Я в ужасе смотрю на медальон, гадая, не расплавится ли он, но вместо этого он, будто горящая плоть, покрывается темными пятнами (на ум мне приходит только это сравнение), пока не превращается в маленькую кучку пепла.

– Ну… – произносит Рувен после некоторого молчания, в течение которого мы оба смотрели на пепел, оставшийся от моей реликвии. – За это я могу извиниться.

– Не надо, – качаю я головой. – Мне лучше. – Прилив колдовства, прояснивший мой разум, стих, но ужасный туман не вернулся. – Это ожерелье было выковано не для членов королевского дома и не для колдунов. Возможно, поэтому я так плохо на него отреагировала.

Я все еще колдунья, но теперь без реликвии и, следовательно, без силы. Ошейник анафемы больше не одурманивает мой разум, но у меня нет возможности сбежать.

Да и куда я могу пойти?

Араунн теперь мне не поможет. Я не знаю, пытался ли он, как обещал, убедить Имваду в сомнительности ее действий или просто обличил меня как предательницу, но это неважно, ведь теперь она знает, что это я исцеляла святых, а Араунн мне этого не простит. Как не простит ни одно истинное дитя королевского дома.

Скорее всего, мне смог бы оказать помощь премьер-министр, но Имвада наверняка уже послала людей, чтобы арестовать его. Он освободит меня утром лишь в том случае, если начал свою революцию, как только я покинула его дом.

И у меня нет возможности узнать, есть ли в этом королевстве кто-то еще, у кого хватит сил и желания заступиться за меня перед королевой Имвадой.

Вздохнув, я переворачиваюсь на бок и кладу голову на руки.

– Ты собираешься спать? – спрашивает Рувен резким голосом. – Просто спать?

– А что еще я могу сделать? – зеваю я. – Прокусить цепи?

Я не могу колдовать и не могу просить богов о чуде. Возможно, я очень глупа или просто очень устала, однако после нескольких месяцев, полных множества отчаянных попыток, неудач и новых попыток повлиять на происходящее, мне очень приятно оказаться втянутой в катастрофу, с которой я абсолютно ничего не могу поделать.

– Они наверняка убьют тебя, – нетерпеливо говорит Рувен.

– Я знаю, но паниковать буду утром, – говорю я, поднимая на него взгляд. – Посиди со мной, пожалуйста.

Он возмущенно фыркает, но затем садится рядом со мной и кладет свою прохладную ладонь на мое плечо.

– Тогда спи, – говорит он. – Я подежурю.

* * *

Вопреки моим ожиданиям, утром меня не сковывает паника. Зато беспокойство, страх, темнота и усталость окутали меня, как толстые одеяла.

Мне страшно.

Я не хочу умирать, так же как и оставаться в заточении, и теперь моя беспомощность уже не кажется мне такой утешительной. Я чувствую себя крошечной потерянной куклой, унесенной огромным темным течением.

Мне хотелось бы снова услышать Мор-Иву, которая наверняка рассвирепела бы и потребовала объяснить – почему все, кто прикасался ко мне, до сих пор живы. Даже несмотря на это, я по ней скучаю.

И все становится только хуже, когда меня приходят навестить Араунн и Вария.

Араунн первым входит в камеру и, бросившись ко мне, заключает в объятия.

– Лия, – отчаянно шепчет он мне в плечо. – Мне так жаль! Я говорил матушке, что ты не мятежница. Что ты отказалась слушать премьер-министра и не можешь быть отступницей, которая, как утверждает матушка, исцеляет святых. Я говорил ей, что с таким количеством врагов ей стоит быть очень осторожной. Обещаю, мы вытащим тебя отсюда.

Сначала я чувствую, как расслабляюсь в его объятиях, но затем замираю. Он все еще думает, что я невиновна, что я верная, благочестивая девушка, которая никогда не грешила, и чувство вины внезапно становится настолько сильным, что я не могу его выдержать хотя бы еще одно мгновение.

– Араунн, – говорю я, разрывая его объятия. – Араунн, послушай меня.

Он смотрит на меня с вниманием и доверием, и меня пронзает ненависть к самой себе.

– Я действительно отступница, – говорю я тихо, но очень четко. – Последние три недели я провела, исцеляя людей от святости, и ни о чем не жалею. Мне жаль только, что ты и твоя мать не послушали меня.

– Что? – Араунн ошеломлен.

Слишком поздно я понимаю, что, возможно, дала им доказательства вины премьер-министра, чего делать не следовало, но тут Вария, стоящая у двери, говорит:

– Похоже, матушка выбрала удачное время для ареста половины парламента.

Половины парламента.

У меня кружится голова.

Это гораздо больше, чем моя личная измена или заговор премьер-министра. Имвада пытается завоевать Рунахию и,