знаю, что он покраснеет, как только почувствует тепло моей ладони, и понимаю, что использую себя в качестве оружия, чтобы пронзить его доброе сердце. Но я не колеблюсь, потому что должна сделать это ради Рунахии. Должна заставить его послушать меня.

– Пожалуйста, – тихо говорю я. – Мне нужна твоя помощь.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Ты помнишь толпу протестующих? – спрашиваю я. – Бунт, который чуть не сжег мой монастырь?

– Это было ужасно, – тихо соглашается Араунн.

– И дальше будет только хуже, – говорю я ему. – Именно об этом хотел поговорить со мной сегодня премьер-министр. Многие люди недовольны королевской семьей. Они рады, что красной смерти больше нет, но все же не хотят, чтобы весь их мир в одночасье изменился.

– Мы тоже этого не хотели, – говорит Араунн, напрягаясь.

– Я знаю, – виновато спешу объясниться я. – Но… тогда ты понимаешь, насколько отчаяться могут люди, столкнувшись с такими изменениями в жизни. А твоя мама хочет все изменить слишком быстро.

– У нее есть свой взгляд на то, какой может быть Рунахия, – говорит Араунн, и я чуть не вздрагиваю от веры в его голосе.

– Восстание неизбежно, – говорю я ему. – Вот куда приведет нас ее взгляд. Если только она не изменится или если мы не сумеем успокоить людей. Но она никого не слушает… кроме тебя. – Я сжимаю его руку. – Араунн, если ты поговоришь с ней, ты сможешь заставить ее понять, насколько все это опасно. Тебе под силу превратить ее взгляд в реальность и сделать так, чтобы все остальные видели Рунахию такой же, как и она. Я правда верю в это.

Я не знаю, лгу я или нет, но я хочу, чтобы это было правдой и Араунн мне поверил. Поэтому я смотрю на него со всей силой веры, на которую способна сама.

Араунн снова смотрит на меня напряженно, и я не могу угадать, о чем он думает.

– Лия, – наконец говорит он, – премьер-министр – один из тех, кто собирается восстать, не так ли?

Мою грудь пронзает ужас.

– Ты не можешь рассказать об этом королеве, – быстро говорю я. – Она казнит его за измену, и тогда действительно начнется война. Я знаю, что с его стороны говорить такие вещи – это и есть государственная измена, но ею считалась и моя попытка убежать в монастырь. Думаю, все просто боятся так же, как боялась я. Ты ведь это знаешь? Что своим побегом я не хотела причинить никому никакого вреда? Думаю, сейчас в сердцах всех этих людей царит страх. – Я прикусываю губу. – По крайней мере, у некоторых из них. И я не хочу, чтобы кто-то пострадал.

– Конечно, не хочешь, – говорит Араунн, и выражение его лица смягчается. – Я поговорю с ней, Лия, обещаю. – Наклонившись принц целует меня в лоб.

Мною овладевает странное ощущение невесомости. Я понимаю, что сделала все, что могла. По крайней мере, на данный момент. Поэтому, возвращаясь в свою спальню, я позволяю Джарин надеть на меня ночную рубашку и расчесать волосы, а потом ложусь в постель и несколько часов без сна размышляю, правильно ли поступила.

Пока в мою дверь не врывается дворцовая стража.

* * *

Наконец-то, окутанная тишиной и темнотой, я начинаю дремать, но меня будит яркий свет и крики. С бешено колотящимся сердцем я резко подскакиваю на кровати, но ослепленная нацеленным на меня ярким светом, не могу ничего разглядеть.

Чьи-то руки хватают меня за плечи и прижимают к кровати, а я вскрикиваю и пытаюсь вырваться из их хватки. Я пытаюсь обратиться к Мор-Иве, но не успеваю. Что-то холодное и тяжелое смыкается на моей шее, и мир передо мной превращается в холодную белую дымку.

Когда я прихожу в себя, то стою на ногах, а каждую из моих рук держит дворцовый стражник. Должно быть, их не меньше дюжины. Мужчины в красных дублетах[12] со сверкающими мечами на бедрах толпятся в моей спальне. Всем им более пятисот лет, и эта мысль кажется мне забавной, но засмеяться я не могу.

На шее я ощущаю холодную тяжесть. Когда мне удается вырвать руку и дотронуться до ожерелья-ошейника из металлической оплетки, на меня тут же накатывает тошнота. Я чувствую что-то неправильное в его форме и в том, как оно давит на мои ключицы.

Я судорожно сжимаю ожерелье на своей шее, а в следующий момент сгибаюсь пополам от рвотных позывов и моя рука немеет.

Один из охранников ругается, другой смеется.

– Разве вы не знали, ваше святейшество, – говорит один из них. – Вот что бывает, когда прикасаешься к ошейнику анафемы[13].

Я удивленно моргаю. Ошейник анафемы. Я слишком ошеломлена, чтобы вспомнить, слышала ли это название раньше.

– Пора идти, – говорит охранник, обращаясь к своим товарищам. – Королева хочет ее видеть. Давон, положи это на место, или я отрублю тебе руку.

Они вытаскивают меня из спальни, и их шаги эхом отдаются в пустых коридорах.

Здесь слишком пусто.

– Потому что сейчас середина ночи, – говорит Рувен, следующий за мной.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он тут же толкает меня локтем.

– Дурочка, не смей ничего говорить. Ты действительно плохо переносишь ошейник.

Мне кажется несправедливым, что Рувен мертв и при этом лучше меня понимает, что происходит. И пока я пытаюсь придумать, как сказать ему об этом, не произнося вслух, стражники тащат меня в спальню королевы. Когда меня ставят перед лицом ее величества, я тут же забываю обо всем.

Шок понемногу проясняет мой разум, и мне удается поднять голову и встретиться взглядом с Имвадой. Все еще одетая для официального ужина, но уже с распущенными волосами, она смотрит на меня с выражением гневного разочарования.

– Значит, ты так недолго была верна мне, – вздыхает она.

– Что? – удается спросить мне. – Я не…

– Араунн рассказал мне, о чем говорил с тобой премьер-министр, – говорит Имвада, и даже своим затуманенным разумом я понимаю ужасающий смысл этих слов. – И от своих шпионов я узнала, что ты и есть отступница, лишающая людей святости. Я знаю, что ты предала нас. С премьер-министром сейчас разбираются. Его карьера в борьбе за власть закончена. – Она берет меня пальцем за подбородок, заставляя поднять голову, и пристально смотрит мне в глаза. – А вот ты сможешь сделать кое-что еще для своих богов и королевы. Ты станешь нашей великой жертвой, разрушишь все пределы божественных благословений и напитаешь нас силой, необходимой для восстановления старых порядков.

Великое жертвоприношение.

Я знаю эту фразу из старых книг по истории, но, хотя я чувствую зловещую тяжесть этих