Я вновь замерла, вслушиваясь в ночь, пытаясь уловить малейший подозрительный звук. И сквозь это напряжение прорвалась постыдная, обжигающая мысль:

«Что, если её отец, живой и израненный, сейчас бредёт к дому, чтобы найти свою принцессу, а найдёт лишь следы шин и пепелище? Я украла не машину. Я украла его последний шанс…»

Что, если мы не спасаемся, а совершаем кражу?

Я почувствовала лёгкое прикосновение к титановому запястью. Белая, исцарапанная ладонь лежала на моём протезе. Я аккуратно накрыла её своей живой рукой. Алиса не смотрела на меня – её взгляд был устремлён за лобовое стекло, где над пустошью плыли седые клочья облаков…

* * *

С арбалетом наперевес я обошла холм и ближайшие окрестности, не выпуская машину из вида. Холм, низина за ним, кусты, где могла притаиться тварь… Ничего. Только ветер бегал вдоль холма, предательски шурша сухой травой. Вернулась к машине, впиваясь взглядом в каждый камень на пути.

Ужин – холодная тушёнка, которую мы жевали молча, – не принеся облегчения, лишь заполнил пустоту в желудке. Затем я помогла Алисе разложить в кузове спальный мешок и обложиться мягкими игрушками, которых у нас было два пакета. Со своим неизменным фонариком в руках она покопалась в одной из сумок с вещами, вынула альбом и коробку карандашей, разложила всё это вокруг себя и предложила:

— Давай порисуем?

— Я совсем не умею рисовать, — призналась я.

— Уметь вовсе и необязательно, — успокоила меня Алиса.

— Ну, тогда давай попробуем. Только ты потом не смейся над моим творчеством.

Отложив арбалет в сторону, я пододвинулась поближе, к лучу фонаря, падающему на лист бумаги. Карандаши россыпью лежали передо мной. Алиса уже раскрашивала на своём листочке какое-то причудливое животное, а я размышляла – что же нарисовать?

Я взяла карандаш. Он показался непослушным и чужим в моих пальцах, привыкших сжимать совсем другие вещи. Что рисовать? Перед глазами вставали оскаленные жвалы мирметер, искажённые вечным голодом маски заражённых… Я зажмурилась, отгоняя призраков.

И повела карандашом почти бессознательно. Словно уголёк, грифель скользил по шершавой бумаге, и на ней проступали линии – нечёткие, робкие. Хотела нарисовать домик с деревом рядом, а получился контур башни. Вместо пшеничного поля – полоса воды. Штрихи зелёных водорослей у основания, прямоугольник прозрачного купола с фонарём внутри на верхушке. Из глубины памяти всплывал образ затонувшего маяка…

Рисовать оказалось… странно. Карандаш в пальцах чувствовался неуклюжим и беззащитным, как птенец. Он не взводился, не стрелял – он просто оставлял на бумаге хрупкий, серый след. Это было мучительно – создавать, а не разрушать. Мышечная память требовала отдачи, а получала лишь шёпот грифеля.

Подумав немного, я решила дополнить картину и грубыми жёлтыми штрихами расчертила луч света, уходящий в сторону, к горизонту. Мой маяк должен быть живым. Оставалось только дорисовать фигурки людей, сидящих внутри фонаря…

Алиса отвлеклась от своей картины и спросила:

— А почему их только две?

— Потому что места больше нет, — тихо ответила я, не глядя на неё.

Через некоторое время погружённая в свой мир Алиса, старательно выводящая силуэт огромной птицы, зевнула, отложила в сторону канцелярию и забралась в спальный мешок.

— А зубную пасту я взять забыла, — с грустью сказала она.

— Ничего, найдём где-нибудь по пути, — заверила я её.

— Учительница задала мальчику задание – разобрать предложение, — сказала вдруг Алиса. — «Девочка отдыхает». Учительница спросила – где в этом предложении глагол? Мальчик ответил: «Нигде». «Почему?» – спросила учительница. «Потому что глагол отвечает на вопрос «Что делает», а девочка ничего не делает. Она отдыхает».

— Но отдыхать-то можно по-разному, — усмехнувшись, заметила я. — Например, вырезать по дереву или рисовать.

— Или ничего не делать… Ты побудь со мной, пока я не усну, — попросила она.

Я легла рядом, придвинулась поближе и ощутила мерное, тёплое дыхание девочки. Она сразу же закрыла глаза, но периодически посматривала, рядом ли я, и я чувствовала, как мысли не отпускают её, не дают уснуть. Напряжённый день – наверное, один из самых напряжённых в жизни, – отдавался в её теле периодической дрожью.

— Спи, хорошая, — негромко сказала я. — А я буду охранять твой сон.

Вскоре её дыхание выровнялось, стало глубоким и тёплым. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть её покой, и, глядя в потолок кузова, ловила себя на мысли: я бы отдала всё, чтобы это оказалось сном. Чтобы проснуться в своей каюте на «Виаторе», под гул двигателя, и услышать за дверью голос Марка: «Лиз, выспалась? Выходи, завтрак готов». Чтобы за столом увидеть Алису, с аппетитом уплетающую пюре с сосисками. Чтобы всё… всё это было всего лишь дурным сном. От которого можно просто взять – и проснуться поутру…

И тут, сквозь шорох ветра и далёкий стрёкот ночных насекомых, донеслось едва разборчиво:

— Дедушка… — Во тьме Алиса улыбнулась во сне. — Выходи гулять… Погуляем во дворе…

Это стало ударом под дых. Мысль, которая врезалась следом, встретила паралич воли – последний рубеж, который я не могла переступить. Единственное, что не давало мне сформулировать её, глядя на безмятежный сон ребёнка. Ребёнка, которому ещё не снятся кошмары. Или… который уже привык к ним.

Прежде чем опомниться, я не дала мысли сформироваться. Просто затолкала её обратно, зажмурившись, в тот тёмный угол, где уже лежали другие невыносимые истины. Лица, которые я не смогла спасти. А потом открыла глаза и уставилась в темноту за лобовым стеклом. Ни огонька. Ни движения. Чистое небытие – жизнь, которую выключили…

Меня выдернула из полудрёмы какая-то мелочь. Обострившийся слух уловил сквозь шелест ветра не хруст, не шорох, а нечто другое. Что-то отрывистое, гортанное. Я мгновенно вскочила, схватила арбалет и бесшумно вывалилась во тьму через заднюю дверь. Ночной воздух щупал тело сквозь одежду, и по спине тут же побежали мурашки.

Чёрный обманчивый силуэт рисовался в двух десятках метров от меня, между деревьями. Он проявился на самой границе видимости и исчез, а я вскинула арбалет и прильнула к прицелу. Отлипла от спасительного джипа и двинулась вперёд, прижимая приклад к плечу.

Каждый шаг отдавался ударами сердца в висках.

— Гав!

«Собака. Чёрт… Просто собака. Как же ты меня напугала…»

Я не опускала арбалет, пока не подошла вплотную. Во тьме, сверкая глазами, сидел крупный пёс. Наклонив голову и высунув язык, он изучал меня