злобно приговаривая: «Вы, падло, все мои чушата…» Так вот при встрече со мной Кабан изумился: «Падла, да ты мамкин красюк!.. Отвори пасть!» И я не подчинился – не открыл пасть. Кабан был потрясен – дерзость! И в ту же минуту на меня обрушились мат и побои – бил он и руками, и ногами… Через неделю все повторилось. А потом Кабан уже и не приказывал «отворить пасть», а так – беспощадно бил, говоря, что сделает из красюка чушонка. Он разбивал мне губы, нос, подвешивал под глаза фонари, однажды проломил свинчаткой голову… И только через год я решился дать бой – и бой этот я выиграл. Кабан позорно бежал. Я догонял его и бил не менее хлестко и беспощадно. Но после этого за мной началась уже прямая охота. Не знаю, чем бы все это кончилось, но Кабан спалился – его отправили для начала к малолеткам в колонию. С тех пор я его не встречал. Но остался я жить с таким чувством, что рано или поздно, а кабанья порода всех уподобит себе. А теперь-то я убедился, что и институтский секретарь-стукач, и следователь, и прокурор, и все прочие вертухаи – из одной кабаньей породы. И кажется – бесполезно сопротивляться. Может быть, от этого и унынье, что сил нет дать бой, а и так жить нельзя… Тогда я, увы, не мог понять, откуда мое уныние. Это лишь теперь я догадываюсь, что и сопротивление ради сопротивления из уныния не вызволит, успокоения не принесет. Если у человека судьба кабанья, если человек только смертное животное, то Кабан прав: уподобь себе и подчини.

2

– Андрей, – негромко сказал Захарий, он только и звал меня по имени, большинство почему-то Ростов, даже в школе такой удачной кликухи не вешали, – начальник к себе требует, отрядный…

Уже не первый год старый, седоголовый, с небольшими залысинами, ниже среднего роста и чуточку сутуловатый, Захарий на удивление был спокоен или равнодушен. Он ворчал, он сердился, но во зло не входил. И говорил, не повышая голоса:

– Ты, Андрей, отдышался мало-мало, вот и выходил бы на объект… Ты на жидков не стройся, с ними и здесь не уравняешься. Отдышался, и выходь с бригадой. Все хоть на сигареты получишь. Да и не в том нужда. Сидеть в лагере тяжко, думы задавят. А амнистии не будет – уж поверь – не для того садят…

Мне хотелось одернуть старого и за жидков, и за «садят», но на душе было так, что даже скулы не разжимались, да и человек он добрый, Захарий.

Моросил дождь. Было тепло. С запада небо уже высветливалось, вот-вот должно бы вынырнуть солнышко.

В груди ныло до тошноты, как на следствии перед допросом. Не идти – приведет конвой или пять суток кондея. И никакой самозащиты. Низко на левое плечо склонив голову начальник отряда писал, наверно в мое дело клал мою жизнь. Средних лет, со спортивной челкой русых волос, с удивительно стертым лицом. Он молча кивнул, указывая на стул. Кроме стола, стула и сейфа, здесь ничего не было, зато окно с решеткой выходило за зону.

Наконец он отложил ручку, выпрямил шею и сказал:

– Ну что, Ростов, как жить будем? (Я лишь пожал плечами.) Ну, тогда я тебе скажу, как ты жить должен. Ты, надеюсь, понимаешь, что здесь лагерь не пионерский. И нахлебничать не позволим. Выходи на работу. Слабина – это пока в неизвестности, хотя уже ясно: будете сидеть. Заколачивай зачеты – досрочно освободишься… Ты что, контуженный – молчишь?.. Я познакомился с твоим делом ближе, вывод положительный: работай, не лезь на раскрутку и выбрось из головы злобу – сам виноват… Ну что, говорю, молчишь?

– А о чем говорить?

– О том и говорить. Надо исправляться и выходить досрочно!

– Чтобы снова сесть?

– Снова, снова… – Он закурил папиросу и без оговорок: – О чем вы хоть там рассуждаете за чаем?

– Счастливое детство вспоминаем.

– Ну и как?

– Вспомним – скажу.

– А Легин думает работать?

– Я не Легин…

Начальник поджал губы и прищурился:

– Смотри, красивый, пожалеешь. Для начала остригу.

Эх, как хотелось шикнуть: «Геть, дешевка!»

– Так ведь, теряя голову, по волосам не плачут, начальник.

– Можно подумать, что с четвертаком… В понедельник на работу, иначе – отоварю на пять суток.

Но даже и тогда говорить не хотелось, я поднялся на выход.

3

Уже по тому, как вот теперь, годы спустя, ложится на бумагу память, несложно понять, насколько вяло жил я, насколько глух бывал в депрессии. Как на тени, смотрел я на окружающих. Мне что-то говорили, я что-то отвечал – да только слова не запоминались. Так было – и не изменить.

Странно, мы с Легиным на вагонке рядом, а друг о друге ничего не знаем.

Легин из Москвы, с третьего курса, технарь, по делу из двенадцать, сроки – от пяти до десяти. И все… А ведь человек не так прост – живой, в развитии, уже одно то, что у Легина в подголовнике лежали Плеханов, Каутский и самоучитель английского языка – о чем-то говорило. И когда я спросил:

– И зачем тебе эта ложь?

Он с недоумением воскликнул:

– Слушай, какая ложь?! Факт! Россия на себе испытала факт революционного реализма! И это необходимо знать даже начинающему политику.

– Ничего не понял.

– Поймешь! – Он восторженно засмеялся. – Ты человек из провинции, у вас там часы тикают замедленно. Ты еще не понял, почему здесь оказался.

– А ты что, понял? – огрызнулся я.

– Просветишься – и тебе скажу…

А меня уже и тогда раздражал разговор, томили голоса. Я, как обычно, отмалчивался, уходил в себя и тлел в одиночестве…

Теперь-то я понимаю, что после беседы с начальником отряда надо было спокойно выйти на работу, заключить перемирие. Но тогда я тотчас и навсегда забыл о предупреждении.

Возле посылочной, роняя из подмышки книги, окликнул Легин. Он решил захватить меня на чай, причем потащил в другой барак, за сушилку. Новое открытие: в лагере секция, где не вагонки, а железные кровати в один этаж. Здесь жили кочегары, машинисты и помощники местной электростанции – они работали в три смены. Кроме нас с Легиным здесь были Меклис, Лось, Каёла и Пантюша, молчаливый и услужливый парень, впрочем, пристально следивший за всеми. Лось – верткий малый с тремя годами срока; Каела и Меклис – евреи: первый спортсмен-боевик, второй – доходнявенький, казалось, дунь – улетит. Мы поздоровались, и не успел я еще и место себе застолбить, как Меклис спросил:

– И