– Но ты собираешься повеселиться этим летом?

Мой член дергается, братья прислушиваются к каждому слову. Они увидят это по моему лицу. По моему дыханию.

Я держу голос ровным:

– Это не твое дело.

Я здесь взрослый.

Мэдок притягивает её к себе, целуя в макушку:

– Границы, малявка.

Она сверлит меня взглядом, а я слегка улыбаюсь – так, чтобы видела только она.

Она может рассказать им, что между нами было, но и я могу. Про то, как она ласкала себя на моей кровати, как сняла квартиру рядом с Фэрроу Келли и поила алкоголем своих несовершеннолетних племянников.

Она сдергивает полотенце с плеча и топает вверх по лестнице на второй этаж.

– Уходим в девять! – кричу я ей вслед.

Я хочу пойти за ней, но это будет выглядеть подозрительно.

– Спасибо, что помогаешь, – говорит мне Мэдок. – Прости, что меня почти не было рядом. Ты как сам?

Я смотрю вверх, провожая её взглядом.

– Нормально.

Он поднимает ракетку:

– Партию?

– Думаю, я лучше побегаю.

Я направляюсь к лестнице, но он тянет меня назад:

– Да ладно тебе, нам нужен четвертый.

И я закатываю глаза, потому что до сих пор не могу сказать этому парню «нет». Будто боюсь, что он расплачется или типа того.

Следуя за ними на корт, мы с Мэдоком встаем сзади, а Джаред и Джекс – спереди. Мэдок подает, мяч с грохотом ударяется о стену и отскакивает к нам, эхо разносится по всему залу.

– С ней всё в порядке? – спрашивает Мэдок, кряхтя при ударе. – Возвращается вовремя, высыпается?

– У неё куча энергии. – Я бегу за мячом. – Вечно куда–то подрывается.

– Она тебя бесит? – шутливо спрашивает Джекс.

Мы обмениваемся ударами. Джаред ловит мяч, Мэдок снова гасит.

Она определенно меня бесит. Но так, как я не могу им рассказать.

Я прыгаю за мячом:

– Она всё такая же… какой была всегда.

Я не знаю, что сказать. После прошлой ночи и той странной машины, от которой веяло настоящим преследованием, я не могу соображать.

– Да, родители хорошо постарались. – Мэдок жадно хватает воздух. – Она лучшая из нас. Выросла в достатке, но ничего не принимала как должное.

Наши глаза встречаются, прежде чем он делает очередной удар.

– Она никогда не рискнет тем, что у неё есть, ради чего–то призрачного, что кажется лучше, – говорит он мне.

Я замираю, и мяч пролетает над моей головой. Мэдок кривится и идет за ним.

Хорошо там, где нас нет – вот что он имеет в виду.

Куинн знает, как ей повезло. Этот урок не помешал бы и мне много лет назад, когда я искал себе друзей, которых Мэдок никогда бы не одобрил.

– Мы не хотим, чтобы она была одна вечно. – Джекс взмахивает ракеткой. – Мы просто не хотим, чтобы она когда–либо узнала, какими ужасными могут быть люди.

Я дергаю головой вправо–влево, разминая шею. Но ведь люди, которых ты любишь больше всего, могут ранить сильнее всех. Он должен это знать. В любви она будет страдать так же, как и во всём остальном.

– Так какой план на завтра? – спрашиваю я, отбивая мяч и нуждаясь в смене темы.

Мэдок прыгает, промахиваясь: – Парад в десять, – рычит он, – обход точек барбекю, начинаем с Игл–Пойнт в полдень, фейерверк в девять.

– Во сколько мне вставать? – ворчит Джаред.

Я сжимаю ракетку.

– В пять утра, – отвечает Мэдок.

– Черт.

Джекс хохочет.

Я не смеюсь. Опускаю руку, позволяя мячу снова пролететь мимо. – Парни, я не в настроении сегодня. Прости, Мэдок, – говорю я ему. – Мне надо на дорожку или типа того.

Мне нужно уйти отсюда и прочистить мозги. Мне нужна тишина.

– Аминь. – Джекс разворачивается и идет мимо меня, как будто думал о том же самом. – Пойду проплыву пару кругов.

Джаред идет за братом:

– А я домой, на кардио.

Я выхожу следом за ними, Мэдок кричит нам вслед:

– Я думал, вы любите ракетбол!

Я сам удивляюсь своей улыбке. Я люблю их, хотя мне и жаль, что никто из нас не в настроении потакать его затеям. Наконец–то я чувствую себя дома.

– Увидимся завтра! – кричу я ему в ответ. Ни свет ни заря.

Выйдя на дорожку, я засекаю время и начинаю бежать. Держу ровный, медленный темп, круг за кругом пролетают незаметно. Куинн крутит педали на велотренажере и один раз встречается со мной взглядом.

Но больше не смотрит. Каждый раз, когда я прохожу мимо, она погружена в музыку или тренировку, и я оставляю её в покое.

Спортзал постепенно пустеет, и когда я прохожу мимо нее в очередной раз, её уже нет на тренажере. Я нахожу её у тренажеров для ног: она смотрит кулинарное шоу по телевизору во время подхода.

Всё еще учится. Вечно любопытная. Она сидит на тренажере для сгибания ног, но не работает, всё её внимание приковано к шоу по украшению тортов. Глаза широко открыты. Губы слегка приоткрыты. Я сглатываю, не в силах не смотреть на неё. Она прекрасна. Просто смотреть на неё – уже удовольствие. И то, что она говорит... всё это складывается в этот «мир по версии Куинн», в котором мне нравится жить.

Я ни за что, мать твою, не оставлю её жить в одном городе с Хьюго Наварре и Грин–стрит. Она остается. Они уходят.

– Лукас.

Я замедляюсь и поднимаю голову: у края дорожки стоит женщина в черном поло «Астрофизика» и черных шортах. Тяжело дыша, я подхожу к ней и останавливаюсь. Узнавание происходит почти мгновенно.

– Сара?

Рыжеватые волосы, красиво вьющиеся, голубые глаза и веснушки – она все такая же, как и раньше. Бывшая девушка.

Она улыбается, и я напрягаюсь, собираясь обнять её, но не делаю этого. В последний раз, когда мы разговаривали, она сказала, что моя жизнь будет дерьмом, и швырнула в меня молочным коктейлем, который разлетелся по всей машине.

Глядя на её бейдж, я вижу, что она здесь работает.

– Слышал, ты вышла замуж, – говорю я, пытаясь отдышаться.

– Да. – Она говорит мягко. Гораздо добрее, чем в прошлый раз. – Не сложилось.

– Мне жаль.

– Век живи – век учись. – Она осматривает меня с ног до головы. – Рада тебя видеть.