мамой в ночь на Рождество, когда мы пришли домой от деда. Видно было, что ей грустно, и она вела себя так, как обычно, когда ее что-то мучит. Просто молчала и смотрела в окно. Но теперь она может снова верить в папу, даже надеяться, что он вернется к нам, а она ведет себя так, будто тетя Вайнона разрушает нам жизнь.

Сегодня я взял и спросил ее: «Почему ты не хочешь, чтобы папа вернулся?»

И она МНЕ ДАЖЕ НЕ ОТВЕТИЛА. Просто ушла на кухню, как будто я невидимый. Так что я пошел к себе, как следует хлопнув дверью.

Вот такое счастливое Рождество.

P. S. Тетя Вайнона потерпела на выборах сокрушительное поражение. Говорят, за нее проголосовали только тетя Аврора и мама.

Услышав, как хлопнула дверь в комнату Ноа, Виви-Энн с непонятным облегчением выдохнула.

Дальше так продолжаться не может.

Она выпрямилась, пытаясь найти в себе давно потерянную силу, и направилась в комнату сына. Постучала, но, даже услышав его раздраженное: «Заходи. Я не могу тебя остановить», точно не знала, что скажет. Она вошла, притворяясь, что изучает постеры и картинки на стенах.

– Ты меня спросил, почему я не хочу, чтобы Даллас вернулся.

– А ты вместо ответа посмотрела в окно.

– Да. Могу я сесть рядом с тобой?

– Тебе лучше знать, можешь или нет.

Попросив сына подвинуться, Виви-Энн села рядом.

– Помнишь то время, когда ты был маленьким и тебе в комнате еще электропроводку не сделали? Я тогда сидела здесь с тобой и читала при свете фонарика. Тебе нравился «Восход тьмы»[15], помнишь?

– Просто ответь на вопрос, мама.

Она прислонилась к шаткому изголовью и вздохнула.

– Нельзя мне было разрешать тебе общаться с Вин. Ты от нее выучился хватке как у добермана.

– Не говори о ней ничего плохого. Ей одной в этой вонючей семье небезразличен мой отец.

– Поверь мне, Ноа, мне небезразличен твой отец.

– Хорошо же ты это скрываешь. Ты о нем никогда не разговариваешь. Фоток его в доме нет. Точно небезразличен. Ты даже не надеешься, что он выйдет из тюрьмы.

– Ты еще совсем юный, Ноа, надежда кажется тебе светлой, и я этому рада. Правда рада. Но жизненный опыт научил меня иному. Надежда может обернуться темнотой.

– И что? Нельзя же просто взять и забыть человека.

Виви-Энн закрыла глаза, помолчала, будто стараясь справиться с болью.

– Тебе легко так говорить, Ноа. Ты понятия не имеешь, что мы с Далласом пережили.

– Ты его когда-нибудь спрашивала, виновен он или нет?

– Нет, – чуть слышно ответила она. – Я верила в него. Я верила, и верила, и верила… А потом по последней апелляции пришел отказ, и он перестал выходить на свидания. Тогда я была невменяемой. Помнишь, как мы попали в аварию?

– Да.

– Я все ждала, что он вернется домой, и это меня чуть не погубило. Я не хочу, чтобы и ты через это прошел.

– Я должен верить, мама, – сказал он.

– Сын должен. И человек, за которого я вышла замуж, которого я любила, достоин всего, что ты чувствуешь. Это твой отец, а не убийца, о котором тебе всю жизнь твердили. Но попытайся… понять, почему я не могу надеяться вместе с тобой. У меня не хватает сил. И мне от этого стыдно.

Ноа взял ее за руку:

– Но ты была одна. А у меня есть ты.

Вайнона стояла у окна своего пляжного дома, глядя на спускающуюся к нему дорогу. Было девятое января, холодный и ветреный день намекал на приближение ливня. Низкое серое небо соответствовало ее настроению, все казалось сырым и поблекшим. Такое начало года ничего хорошего не обещает.

Среди деревьев показался школьный автобус, ненадолго остановился возле дома Марка. Автобус уехал, а она все стояла и смотрела на голый зимний двор, остро ощущая свое одиночество в это понедельничное утро.

Прошлой ночью она несколько часов пролежала без сна, пытаясь решить, что делать с Марком. Она дала ему время прийти в себя, предполагая, что однажды он придет и извинится, но этого не произошло. На смену ноябрю пришел декабрь, а там и новый год, но Марк так и не появился. Она специально проводила здесь много времени, допоздна не выключала свет, но все без толку.

Вчера она впервые подумала, что, может быть, он сам ждет ее. Это она совершила ошибку (надо было рассказать ему о ходатайстве, теперь она это понимала), так что, может быть, он ждет ее извинений.

Чем больше она об этом думала, тем более вероятным это казалось.

Тщательно одевшись, она поплотнее запахнула шерстяное пальто и пошла к соседу. Поборов минутное сомнение, поднялась по каменным ступеням и позвонила.

Он быстро открыл дверь – в тапочках и халате, с волосами, еще мокрыми после душа.

– Привет, – сказала она, неуверенно улыбаясь. – Я подумала, может, ты ждешь моих извинений.

Но на его лице не появилась улыбка, которой она так отчаянно ждала.

– Вайнона, – сказал он нетерпеливо, – мы об этом уже говорили. И слишком часто.

– Я знаю, что ты любишь меня, – сказала она.

– Нет, не люблю.

– Но…

– Ты с моей матерью поговорила? Предупредила ее о надвигающемся огненном смерче? Репортеры ей каждый день звонят. Она теперь из дома почти не выходит, так расстроена.

– Я никогда не говорила, что Миртл дала ложные показания.

– Да что ты!

– Свидетельские ошибки – обычное дело. Я исследовала этот вопрос…

– В любом случае ты заявляешь, что это ее вина, и все в городе это знают.

– Ты не понимаешь.

– Это ты не понимаешь. Ты своим крестовым походом всем навредила. Ты правда рассчитываешь, что мы это просто примем как данность?

– Я думала, что ты примешь это, Марк. Ты же меня знаешь. Без достаточных на то оснований я бы этим не занималась. Я поступаю правильно. И мне давно нужно было это сделать.

– В том-то и дело – я тебя не знаю. И, очевидно, никогда не знал. До свидания.

Он закрыл дверь.

Она вернулась к своему дому, села в машину и поехала в город, а по пути проигрывала в голове его слова: «Нет, не люблю». Она не знала, что больнее – мысль, что он разлюбил ее, или неприятная правда: он и не любил ее никогда. Впервые за много лет ей очень захотелось поговорить с Люком, сесть с ним рядом, как в детстве, и спросить, что с ней не так, почему ее так легко отбросить в сторону и так трудно любить, но за годы его отсутствия их