Удушливая волна смущения добирается до щек. Я быстро опускаю книгу и задираю голову, надеясь застать Эрика врасплох, но он и не думает скрываться. Не прячет взгляд, не пытается сделать вид, что поглощен чтением. Так и продолжает смотреть на меня, сохраняя на губах легкую улыбку, и весь запал исчезает.

А что я вообще собиралась сделать? Запретить ему смотреть на меня? Сказать, что это некрасиво? Признаться, что меня это смущает? К пегасам.

Немая сцена не оставляет мне шансов на адекватную реакцию. Губы вздрагивают, и я выдаю нелепое жалобное:

– Что?

Эрик пожимает плечами и как ни в чем не бывало заявляет:

– Ничего. Мне просто нравится на тебя смотреть.

Готовность отбивать упреки в том, что я недостаточно внимательно читаю, рассыпается. Сердце замирает на мгновение и ускоряется. Я жалобно хлопаю ртом и закрываю его.

Не могу перестать пялиться на Эрика. Понимаю, что пауза затягивается, но просто не в силах отвести взгляд, а он, как назло, даже не пытается помочь. Мог бы хотя бы ради приличия отвернуться и уставиться в свою книгу.

Но он смотрит на меня в ответ, сохраняя невозмутимую легкую улыбку, пока наконец не приподнимает руку. Пальцы замирают возле моего лица на мгновение, а потом он заправляет за ухо выбившуюся прядь волос. Пока я стараюсь пережить это крошечное прикосновение, от которого по телу разносятся мурашки, Эрик тянет меня к себе и упирается губами в макушку.

Я даже дышать перестаю. Прикрываю глаза, впитывая в себя каждое мгновение, а когда он отстраняется, мне остается только уткнуться в книгу.

Уверенность в том, что после этой странной сцены я не смогу разобрать ни слова, растворяется через пару минут. Все барьеры, страхи и мысли, мешавшие до этого, исчезают, не выдержав натиска безмолвной, но физически ощутимой поддержки.

Я листаю страницу за страницей. События сменяют друг друга слишком быстро. Едва ли хоть одну книгу до этого я читала с такой же скоростью, при этом не пропуская ни слова, вникая в каждую строчку.

Младенчество, детство, подростковый возраст, посвящение. У отца все получалось так легко и играючи, словно он был рожден, чтобы стать великим книгоходцем. Младший Совет, бесконечные задания, работа с утечками, обучение младших.

Все так гладко и красиво, что в груди невольно зарождается и пульсирует болезненный узелок, – и у меня все могло бы сложиться именно так, – но я отгоняю эти мысли, напоминая себе, что просто читаю хорошую историю.

А там – смерть моего дедушки, быстрая и внезапная. Событие, меняющее слишком многое. Пост Главы Академии в двадцать, полная отдача работе, бессонные ночи и бесконечные мысли о том, как все сделать хорошо и правильно, как помочь большему числу людей, что нужно исправить и внедрить.

Вознесс не обманул, когда говорил, что отец всегда старался оказать услугу тем, кто к нему обращался. Я теперь и сама убеждаюсь в этом, причем неоднократно. И его безудержное желание докопаться до истины, отказ довольствоваться малым, неуемная потребность совершить прорыв – вот что заставило отца искать истоки книгоходства.

Он даже не понимал толком в начале пути, что искать и как. Методично пробовал и ошибался, но никогда не сворачивал с пути.

А потом он познакомился с мамой. Я читаю о девушке по имени Маргарита, но не узнаю в ней маму. Это словно другой человек – жизнерадостный, добрый и веселый. Я могу понять их обоих. Они не могли не влюбиться друг в друга.

Мысли путаются и обрываются. Строчки плывут перед глазами. На мгновение в сознании рождается ужас – вдруг я начала проваливаться в книгу, – но он исчезает, прячась под утягивающей темнотой.

Она побеждает и любопытство, и страх, и все остальное, накрывая пуховым одеялом усталости. Сквозь сон я чувствую, как кто-то аккуратно вытаскивает из моих пальцев книгу, подхватывает меня, куда-то перенося, а потом накрывает пледом.

Последнее, что я помню, – аккуратный легкий поцелуй в щеку, но это, скорее всего, обрывки чудесного сна.

12. Follow You

Маленький островок посреди чужой неприветливой столовой не спасает от странных взглядов, но то, что на нас пялятся книгоходцы из Организации – меньшая из проблем. На фоне ведущий по телевизору сухо зачитывает сводку местных новостей, и его голос смешивается с голосами книгоходцев. Я пытаюсь сосредоточиться на этих звуках, но в итоге не слышу ничего, и становится только хуже.

Берт сверлит меня насмешливым, но таким понимающим взглядом, что становится тошно. Я едва запихиваю в себя сырники, чтобы хоть как-то отвлечься. Лора поступает умнее. Она посматривает на меня то и дело, но хотя бы иногда позволяет выдохнуть и не придумывать оправдания.

Хотя за что я должна оправдываться, музы? Почему перед ними?

Воткнув в сырник вилку, я раздраженно выдыхаю. Пусть Лора не сверлит меня взглядом, но красноречивая улыбочка на ее лиловых губах скручивает мне внутренности.

Это несправедливо. Почему я одна отдуваюсь, если ушли мы с вечеринки вчера вместе? Где носит Эрика? Было бы очень мило с его стороны, раздели он со мной этот чудовищный напор.

– Как вечер прошел? – Взмахнув ложкой, как бы невзначай бросает Лора, лишая меня всех шансов на спокойный завтрак.

Все-таки этой темы не избежать. Музы, ладно. По крайней мере, они мысленно не проклинают меня, как это было с Марком. Жаль только, я не смогу утолить их любопытство красочной историей.

Не поднимая голову, я пожимаю плечами, буркнув:

– Нормально.

Понятия не имею, зачем оттягиваю неизбежное, но мне действительно больше нечего сказать. Друзья этого явно не понимают. Выжидательные взгляды впиваются в меня, и даже Лора перестает делать вид, что у нас обычный завтрак.

– Что? – Не выдержав, я откладываю вилку, стукнув о край тарелки. – Чего вы ждете?

Берт наклоняется над столом, радостно улыбаясь – пегас его знает, что приводит его в такой восторг, – и протягивает:

– Да ладно тебе, Тея. Мы же видели, что вы с Эриком вместе ушли.

С чего вообще они взяли, что я собираюсь это обсуждать? Даже если бы все было так, как они себе нафантазировали, я бы не стала рассказывать. Или стала бы? С друзьями ведь делятся таким? Я понятия не имею, и эта растерянность только сильнее выводит из себя.

– Да, ушли, – сощурившись, с нажимом протягиваю я, пытаясь спрятать раздражение в голосе. – И что с того?

Берт закатывает глаза и обрушивается обратно на стул, окинув меня таким взглядом, что сводит желудок. Лора пожимает плечами и, облизнув