не смотрит по сторонам с опаской, будто в этом мире сегодня действительно нет места страху.

Мы проходим мимо помоста, который ставят здесь в особые дни, и я замедляю шаг, потому что на сцене идет представление. Адарис тоже останавливается, встает чуть сбоку, так, чтобы нас не толкали прохожие. На помост выбегают взволнованные дети, кто-то поправляет маску, кто-то наступает на край туники, и зрители смеются, подбадривая их.

— Веларрон не всегда был единым, — громко говорит девочка в простой накидке, выходя вперед и поднимая подбородок, словно перед ней не улица, а большой зал. — Давным-давно здесь жили два клана, Эрданов и Расселов, и между ними не было мира, только жадность и злость.

Двое мальчиков сталкиваются в центре сцены, размахивают деревянными мечами, толкают друг друга, один падает, другой делает победный круг, и толпа одобрительно гудит.

— Годы шли, и мелкие распри стали войной, — продолжает она, делая шаг назад и указывая на них рукой. — Люди сражались до изнеможения, кровь лилась на землю, и никто уже не помнил, за что началась эта битва.

Дети падают на доски сцены, кто-то замирает, раскинув руки, кто-то опускается на колени, изображая раненого.

— А потом, — вступает другая девочка, натягивая белый плащ и выходя из-за полотнища с дымом, — под утро, когда туман смешался с инеем, из Серебряной Тени вышли они.

Трое детей в белых масках делают шаг вперед, двигаются медленно, почти скользя, и зрители притихают. Я чувствую, как внутри все напрягается, хотя это всего лишь игра.

— Воины Рассела приняли их за кару богов, — продолжает девочка, показывая на одного из мальчиков, который с криком роняет меч и убегает за ширму. — Они бросили оружие и обратились в бегство.

Один мальчик остается на сцене, гордо делая шаг к эридам.

— Я Халевир Эрдан, — произносит он громко, расправляя плечи. — Я вижу в вас силу. Помогите мне, и я дам вам право остаться среди людей.

Белые фигуры склоняют головы, и кто-то из зрителей начинает хлопать еще до конца сцены.

— Так был заключен союз, — подхватывает первая девочка, снова выходя вперед. — С помощью эридов Халевир победил в войне, объединил земли и назвал их Веларроном.

Музыка становится громче, дети выстраиваются рядом, кто-то поднимает самодельный флаг, толпа аплодирует, смеется, выкрикивает одобрительные слова.

— Так начался Золотой век, — говорит самая младшая девочка, заметно волнуясь, но стараясь говорить громко, сжимая кулаки. — Эриды стали хранителями порядка. Их долг — служить людям и защищать наш мир от страха и злости.

— Хвала эридам! — кричит кто-то из первых рядов, вскидывая руки, и сразу же слышатся ответы со всех сторон, будто этого только и ждали. — Хранители порядка! Спасители Веларрона!

— Без эридов не было бы мира! — выкрикивает мужчина в маске, толкая соседа локтем, и тот смеется, поднимая кубок. — Пусть Серебряная Тень хранит нас!

Аплодисменты накрывают сцену, кто-то свистит, кто-то хлопает так, что ладони краснеют, дети на помосте кланяются, сияют, ловят этот восторг, как награду. Я стою рядом с Адарисом и слушаю, как легко эти слова слетают с губ, как просто звучит благодарность, когда она не требует платы прямо сейчас. Внутри появляется странное ощущение несоответствия, будто две реальности накладываются друг на друга и не сходятся. Здесь кричат о почете и защите, а в Арвалисе эридов гонят по улицам, хватают, избивают, убивают усмирителей так, словно они больше не хранители, а враги. От этого контраста становится не по себе, и я сильнее сжимаю пальцы под плащом, понимая, как быстро эти же голоса могут сменить тон, стоит только порядку дать трещину.

Адарис сжимает мою руку крепче, будто чувствует это напряжение и старается удержать меня рядом, не давая утонуть в мыслях. Я отвечаю тем же и делаю шаг вперед, позволяя увести себя дальше по улице, туда, где шум становится гуще, а свет фонарей теплее. Мы идем не спеша, смешиваясь с толпой, и я смотрю по сторонам, стараясь запомнить все сразу.

Чуть дальше вижу другой помост поменьше, и там уже идет театр теней. На натянутом полотне пляшут темные силуэты, кто-то изображает зверя, кто-то воина, а дети вокруг визжат от восторга и тянут родителей за рукава.

Рядом, почти у самой дороги, собирается круг, и в центре стоит человек в белой накидке. Он размахивает руками, бросает в воздух горсть порошка, и над его ладонями поднимается плотный и белый дым, он сворачивается кольцами, меняет форму, рассыпается искрами, и толпа ахает, смеется и хлопает.

Я иду рядом с Адарисом и чувствую, как он уверенно держит меня за руку, так просто и спокойно, будто мы всегда ходили так вместе. Тревога не исчезает полностью, она все еще сидит где-то глубоко внутри, но поверх нее ложится другое непривычное ощущение.

Сейчас я не хладница. Не дочь Дарра. Не тень при дворе. Я просто одна из них. В маске. В толпе. В городе, который празднует и не знает, что сегодня во дворце умерла еще одна эрида.

И я понимаю, что что бы ни случилось дальше, этот выход из тоннеля, этот первый шаг в шумный, живой город, я уже не забуду никогда.

* * *

Шум стоит вокруг, музыка льется сразу со всех сторон. Дети бегают прямо по мостовой, не обращая внимания на холодный ветер, белые туники путаются у них в ногах. Они смеются, визжат, разбрасывают пригоршни фиолетовых лепестков ириса, и те взлетают в воздух, оседают на камнях, липнут к подошвам, цепляются за плащи прохожих и уносятся дальше вместе с толпой.

Чуть дальше замечаю хладниц. Я сразу узнаю некоторых — тех, кого Арвель Дарр выбрал специально для сегодняшнего дня. Их одежда выглядит наряднее, чем обычно, на запястьях поблескивают серебряные браслеты, по плечам спускаются светлые плащи. Они идут вдоль лавок, останавливаются, здороваются с людьми, иногда легко касаются чьей-то руки. Для горожан это редкость — видеть хладниц вне дворца, чувствовать их прикосновение, ощущать, как уходит тревога и становится тише внутри. Сегодня им разрешено делать это открыто, для толпы и для праздника. Ведь что за День Серебряной Тени без хладниц, без нашего холодного прикосновения, без этого короткого чувства покоя, которое мы приносим.

Но кое-что не дает мне покоя. Среди всей этой суеты я не вижу ни одного усмирителя. Их всегда было много — на каждом перекрестке, у ярмарок, на балконах в такие дни. Их выводили специально,