— Ну давай, напугай нас страшными историями! — засмеялся Тьерри.

— Да не собираюсь я вас пугать, — пожал плечами парень, — Но еще недавно в восточных странах вполне могли посадить на кол. Или сварить в масле, или четвертовать.

Товарищи принялись рассуждать о том, как хорошо, что те времена уже позади.

— Это вы еще про «прогулку» не слышали, или про «красного орла»! — хмыкнул Майер, — А как кожу с живого человека сдирали?

Патрульные притихли, перекуривая такие разговоры, но потом француз вспомнил с досадой:

— Да что ты такие разговоры завел на ночь глядя?! Лучше бы про баб продолжили.

— Ну ладно, про баб, значит — про баб. На чем мы остановились? Ага, на вежливости. Так вот… Вежливость — она располагает людей к тебе. Но в общении с дамами нужно добавлять легкую, непринужденную улыбку. Не похабную ухмылку… Вот такую, какую ты сейчас продемонстрировал, Шарль, а именно: легкую и непринужденную. Не нужно орать, не нужно ржать стоялым жеребцом, как ты, Джек. Легкая улыбка, негромкий голос, умные комплименты… Показать участие и доброжелательность.

— А умный комплимент — это что? — задумался Джек.

— Здесь нужно смотреть, что за дама. Одно дело, если это девка в борделе, другое — если приличная селянка. И уж совсем третье — если это дама из общества, — Кид почесал затылок, — И… Не пердеть, Джек!

Под хохот товарищей верзила возмутился:

— Так я и не пержу при бабах. А если их рядом нет, чего бы и не пернуть, если хочется? Рядом же свои, все мужчины…

— Вот ты слышал, Картер, чтобы наш десятник пердел? Нет? Или вот — Брюс? И Сэм не пердит, Джек. Может, они это и делают, но так, чтобы другие не слышали. А ты… Лошади вон, пугаются!

— Да что ты ко мне пристал? — насупился здоровяк, — Подумаешь, разок-то… Да и не буду я больше. Гляди-ка, какие нежные рейнджеры пошли.

Уже в темноте Кид и Пауль вышли из сарая, чтобы оправиться перед сном, ну и покурить на свежем воздухе: дождь заметно стихал.

— И что? — переспросил Кид Пауля, продолжая разговор.

— Что, что… Вот мамаша и решила отправить Мэгги в Нью-Йорк, в дом моего старшего брата. Говорит, прислуга там совсем хреновая: ни должной выучки, ни прилежания. И наглая, к тому же! Работают спустя рукава, и не наказать никак — слуги-то наемные, это тебе не рабы.

— Так гнать взашей, всего делов-то…

— Ну да, этих выгонишь, другие придут — такие же, если не хуже! — сморщился Киршбаум, — Это же северяне, у них же руки всегда из жопы росли.

— А мне кажется, Пауль, что просто поймала твоя мамаша твоего папашу, когда он снова Мэг юбки задрал! — засмеялся Гюнтер.

— Ну… Может, и так. Только ни у мамаши, ни у папаши про такое не спросишь, и Мэг молчит. Так что… Эх! Не получится у нас с тобой эту красотку на двоих развести! — вздохнул приятель.

«М-да… Нет, ну так-то и впрямь — жаль. Но и не совсем уж «бяда, бяда, огорчение!».

— Так, а у вас дома кто работать будет? Горничную где возьмете?

— Мать говорила, что заберет с работы на плантации либо Лиззи, либо Кэролайн. А может, и обеих сразу, — пожал плечами Пауль, — Этим кобылам такое только за счастье станет.

— Ну и чего ты расстраиваешься? Сам же говорил, что эти бабы куда как покладистее, чем гордячка Мэгги.

— Ну, да. Так оно и есть, но ведь красивая же…

— Да и хрен с ней, с той красоткой. Пусть ее теперь твой брат пользует. Или тебе даже для брата жалко? — засмеялся Кид.

— Да не жалко… — вздохнул Киршбаум, — Хотя… И жалко — тоже!

Они просидели в обрыдлом до одури сарае три дня, и лишь на четвертый день, к обеду, когда дороги немного обдуло ветерком и подсушило вновь выглянувшим солнышком, двинулись дальше.

«Нет. Вот как началось все через задницу с самого начала, так все и продолжается!».

Гюнтер сидел на сырой пожухлой траве обочины тропы и со стоном разминал ногу.

«Блядь такая! Нет, ну как же так-то? Кому сказать — так смех натуральный… Наездник, мать твою ети, опытный. А попал, как кур в ощип!».

Ну да, на пустом, казалось бы, месте: спрыгнул с коня, а в траве — камень.

— Сломал, что ли? — задумчиво уставился на ногу Кида Пулавски.

— Да нет… Нет здесь перелома, — кряхтел сам Майер, — Связки потянул, думаю. Камень, сука, этот… Не заметил и вот… Ступня подвернулась.

— Угу… — кивнул десятник, — Ну-ка, попробуй на ногу встать.

— Ох, бля… — казалось, даже в глазах потемнело от боли.

Гюнтер пошатнулся, но был подхвачен под локоть приятелем Паулем.

— М-да… Этак ты и о стремя опереться не сможешь, — раздумывал Джо, — Разве что в фургоне тебя везти? Так и на кой хрен ты нам в фургоне нужен?

По просьбе Кида Пауль притащил воды из ручья. Размотав портянку, обмыв ногу, Майер туго замотал лодыжку чистой холстиной.

— Нога распухать начала, — пробормотал Сэм.

— Угу, вижу, — откликнулся десятник, — Ты так и сапог не натянешь. Твою-то мать, Майер! Что такое-то, а? Ведь только рейд начали…

— Джо! Да кто мог знать, что здесь этот трахнутый всеми чертями камень будет лежать? — завопил Кид.

— А не хрен скакать с лошади, как… — Пулавски в сердцах плюнул, но сдержал все те «теплые» слова, готовые сорваться с языка, — Ладно. Сэм! Съезжай с тропы, вон там поляна должна быть. Становимся на ночевку.

Но утром стало понятно, что нога не пришла в порядок. Ныла так, что впору было подвывать в унисон с поднявшимся ветром, а уж про встать на нее… Куда там!

— Так ты что же — сам себя подлечить не можешь? — допытывался Пулавски.

— Смогу. Но, похоже, далеко не сразу, — признался в слабой профпригодности Гюнтер.

— Не сразу — это сколько?

— Дня три, наверное. Может, пять…

Десятник насупился еще больше. Постоял, покачался с пятки на носок, в раздумьях.

— Вот что, Майер… Мы сейчас не в каких-нибудь совсем диких местах, — Джо вздохнул, — Мать твою… Даже отъехать толком не успели. До фермы твоей здесь дня три пути, да и места населенные, не совсем уж глухомань. Так что собирайся и чеши домой. Помаленьку… Не торопясь, значит. Тьфу ты, прости господи! Киршбаум! Иди сюда. Вот что, Пауль… Поедешь, сопроводишь своего дружка до дому.

— Так… А где мне потом вас искать? — растерялся Пауль.

— Да уж… Это точно, где тебе потом нас искать… Вот что: остаетесь дома. Оба. И ты, малахольный Майер, и ты, Киршбаум. А что?