месяц почти столько же, сколько зарабатывал. Не нужно быть гением или бухгалтером, чтобы понимать: так не может идти без конца. Пришлось взять кредит, чтобы остаться на плаву. Еще один ежемесячный платеж.

Так что я начал ужиматься. Пришлось, например, перестать есть вне дома. Живя один, я любил сходить в кафе или ресторан, но те времена прошли. И надо было следить за собой, чтобы даже не думать о походах в кино. Я не мог ни покупать одежду, ни лечить зубы. Машина разваливалась. Мне нужны были новые ботинки, но забудьте об этом.

По временам я терял терпение и писал им всем письма, угрожая сменить имя и бросить работу. Переехать в Австралию. Вообще насчет Австралии я был серьезен, хотя ничего о ней не знал. Знал только, что это на другом конце света, а именно там я и хотел оказаться.

Но по большому счету никто из них не верил, что я уеду в Австралию. Они знали, что я никуда не денусь. Знали, что я дошел до точки, и им было жаль, они так и говорили. Но они надеялись, что все уладится до первого числа следующего месяца – а там я снова садись и выписывай чеки.

После моего очередного письма о переезде в Австралию мать написала мне, что больше не хочет быть обузой. Как только опухоль на ногах спадет, писала мать, она пойдет искать работу. Ей семьдесят пять, но, может, она сдюжит снова пойти в официантки, писала она. Я ответил, чтобы не глупила. Что я рад ей помогать. Я не врал. Я был рад, что могу ей помогать. Просто для этого мне нужно было выиграть в лотерею.

Дочь знала, что Австралия – просто способ сказать всем, что с меня хватит. Она знала, что мне нужна передышка и хоть какой-то повод для радости. Поэтому она объявила, что собирается оставлять детей с кем-нибудь и выйти на консервный завод, когда начнется сезон. Она молодая и сильная. Она считала, что сможет работать по двенадцать-четырнадцать часов в сутки семь дней в неделю без проблем. Просто надо настроиться, сказать себе, что сможешь, и тело послушается. Просто надо найти подходящую няню. Это самое главное. Потребуется особая няня, учитывая долгие часы работы и то, что дети и так гиперактивные из-за всех этих фруктовых эскимо, жевательных конфет, «M&M» и прочего, что они поедают каждый день. Дети ведь любят такое, правда? В общем, она думает, что сможет найти подходящего человека, если продолжит искать. Но ей нужно купить сапоги и одежду для работы, и вот тут я мог бы помочь.

Сын написал, что сожалеет о своей роли в таком положении дел и думает, что нам обоим будет лучше, если он сведет счеты с жизнью. Среди прочего он обнаружил, что у него аллергия на кокаин. От кокаина у него текут слезы и затрудняется дыхание. Это значит, что он не сможет проверять наркотики в сделках, которые должен будет совершать. Так что карьера наркоторговца отпала, даже не начавшись. Нет, писал он, лучше уж пулю в висок и разом со всем покончить. Или, может, повеситься. Меньше хлопот, ему не придется брать взаймы пистолет. А нам обоим – тратиться на пули. Он так и написал в письме, можете себе представить? И приложил свою фотографию, снятую прошлым летом, когда он учился по обмену в Германии. Он стоял под большим деревом с толстыми ветвями, нависающими в паре футов над головой. На снимке он не улыбался.

У бывшей жены не нашлось нужных слов. Но ей и незачем. Она знала, что будет получать свои деньги первого числа каждого месяца, даже если мне придется их отправлять из Сиднея. Если она их не получит, ей достаточно будет снять трубку и позвонить своему адвокату.

Так обстояли дела, когда брат позвонил мне как-то в воскресенье в начале мая. Окна были открыты, по дому гулял приятный ветерок. Играло радио. На склоне холма за домом цвели цветы. Но я вспотел, услышав голос брата в трубке. Я не слышал его после эпизода с пятью сотнями и не мог поверить, что брат попытается еще что-нибудь у меня вытянуть. Но я все равно вспотел. Он спросил, как у меня дела, и я пустился в рассказ про своих иждивенцев и все такое. Я рассказал про овсянку, кокаин, рыбные консервы, самоубийства, ограбления банков и про то, что мне не по карману кино и кафе. Сказал, что у меня дырка в ботинке. Рассказал про выплаты бывшей жене, которые все тянутся и тянутся. Он, конечно, все это знал. Знал все, что я ему рассказывал. Но все равно посочувствовал. Я продолжал говорить. Звонок-то за его счет. Но пока он говорил, я начал думать: «Как ты будешь платить за этот звонок, Билли?» И тут до меня дошло, что платить буду я. Вопрос нескольких минут или секунд, пока все выяснится.

Я посмотрел в окно. Небо было синее, на нем висели белые облака. Какие-то птицы сидели на телефонном проводе. Я вытер лицо рукавом. Я не знал, что еще сказать. Поэтому вдруг замолчал и просто уставился в окно на горы и стал ждать. И тогда брат сказал:

– Я бы лучше умер, чем стал бы тебя просить, но…

Когда он это сказал, у меня сердце эдак упало. А потом он все-таки попросил.

На этот раз тысячу. Тысячу! Он был еще в худшем положении, чем в прошлый раз. Он привел кое-какие детали. Коллекторы стучатся в дверь – в дверь, сказал он, – и окна дребезжат, дом трясется, когда они колотят кулаками. Бам, бам, бам, говорил он. От них некуда скрыться. Его вот-вот выселят из дома.

– Помоги мне, брат, – сказал он.

Где я возьму тысячу долларов? Я крепко сжал трубку, отвернулся от окна и сказал:

– Но ты мне еще прошлый долг не вернул. Как же так?

– Не вернул? – удивился он. – Наверное, думал, что вернул. Я хотел вернуть. Как перед Богом, я пытался.

– Ты должен был отдать эти деньги матери, – сказал я. – Но не отдал. Мне пришлось слать ей деньги каждый месяц, как обычно. Билли, этому нет конца. Понимаешь, у меня выходит шаг вперед, два шага назад. Я иду ко дну. Вы все идете ко дну и тянете меня за собой.

– Я отдал ей частично, – сказал он. – Правда, отдал немного, – сказал он. – Просто чтобы ты знал, я отдал ей кое-что.

– Она говорит, ты дал ей пятьдесят долларов, и все.