Я злился, да. А кто бы не злился? Я болел сердцем за брата и сожалел, что в его дверь постучалась беда. Но теперь меня и самого приперло к стенке. Во всяком случае, что бы с ним теперь ни случилось, он больше не придет ко мне за деньгами – ведь он мне все еще должен. Так не поступают. Я был в этом уверен. Но я тогда еще многого не знал.

Я работал, как вол. Вставал рано утром, шел на работу и трудился весь день. Приходя домой, падал в большое кресло и просто сидел. Я так уставал, что не сразу мог развязать шнурки на ботинках. Потом сидел дальше. Я даже не мог встать и включить телевизор.

Мне было жаль брата. Но и у меня были свои заботы. Помимо матери, я содержал еще несколько человек. Я каждый месяц посылал деньги бывшей жене. Приходилось. Не хотелось, но суд сказал, что надо. И еще у меня в Беллингеме дочь с двумя детьми, и ей я тоже должен был что-то посылать каждый месяц. Ее детям ведь надо что-то есть, правда? Она жила с козлом, который даже не искал работу, который не удержался бы на работе, даже если бы ему преподнесли готовую. Пару раз он все-таки находил что-то, но просыпал и опаздывал, или у него по дороге на работу ломалась машина, или его просто увольняли без объяснений, и все.

Когда-то, сто лет назад, когда я еще по-мужски смотрел на эти вещи, я грозился его убить. Но это к делу не относится. К тому же в те дни я пил. Так или иначе, эта мразь до сих пор с ней.

Дочь в письмах рассказывала, как она с детьми питается одной овсянкой. (Он, видимо, тоже голодал, но она знала, что лучше не поминать его в письмах ко мне.) Дочь писала, что, если я помогу им дотянуть до лета, у нее все наладится. Летом все изменится к лучшему, она была уверена. Если ничего больше не получится (но она была уверена, что получится: у нее было несколько задумок), она всегда сможет устроиться на рыбоконсервный завод неподалеку от дома. Будет в резиновых сапогах, прорезиненной одежде и перчатках фасовать лосося в банки. Или станет продавать лимонад с лотка у дороги людям, которые сидят в очереди в машинах на границе, на въезде в Канаду. Людям, сидящим в машинах посреди лета, хочется пить, так? Холодные напитки пойдут нарасхват. В общем, так или иначе, чем бы она ни решила заняться, летом все получится. Нужно только дожить до лета, и тут в дело вступал я.

Дочь говорила, что знает – ей нужно менять свою жизнь. Она хотела стоять на собственных ногах, как все. Не хотела больше считать себя жертвой.

– Я не жертва, – сказала она мне по телефону как-то вечером. – Я просто молодая женщина с двумя детьми и сожителем-халявщиком. Множество женщин так живет. Я не боюсь работы. Просто мне нужен шанс. Это все, о чем я прошу мироздание.

Она сказала, что сама обойдется малым. Но волнуется, как будут дети, пока не подвернется возможность, пока удача не постучится в дверь. Дети все время спрашивают, когда дедушка приедет в гости. Прямо сейчас они рисуют качели и бассейн мотеля, где я жил, когда приезжал год назад. Но главное – лето, сказала она. Если она дотянет до лета, ее беды закончатся. Тогда все изменится, она знает, что изменится. А с небольшой помощью от меня она дотянет.

– Спасибо, папа, просто не знаю, что бы я без тебя делала.

Вот что она сказала. У меня сердце чуть не разорвалось. Конечно, я не мог не помочь. Я был рад, что имею хоть какую-то возможность ей помогать. У меня ведь есть работа, правда? По сравнению с дочерью и всей прочей моей родней я был богат. По сравнению с ними я жил припеваючи.

Я послал дочери деньги, о которых она просила. Посылал каждый раз, когда она просила. А потом сказал, что, по-моему, будет проще, если я просто буду посылать определенную сумму, не очень большую, но все же деньги, первого числа каждого месяца. Это будут деньги, на которые она сможет рассчитывать, и это будут ее деньги, ничьи больше – ее и детей. На это я, во всяком случае, надеялся. Жаль, у меня не было способа сделать так, чтобы козлу, который с ней живет, не достался с этих денег даже апельсин или кусок хлеба. Но способа не было. Оставалось только слать деньги и не гадать, будет ли он жрать яичницу с булочками за мой счет.

Мать, дочь и бывшая жена. Вот уже три человека у меня на окладе, не считая брата. Но сыну тоже нужны были деньги. Окончив школу, он собрал вещи, покинул дом своей матери и уехал на восток учиться в университете. В университете в Нью-Гэмпшире, подумать только. Нью-Гэмпшир, это вообще где? Но сын был первым в семье, хоть с моей стороны, хоть с жениной, кто вообще захотел учиться дальше, так что все его одобряли. Я тоже, сперва. Откуда мне было знать, что это меня разорит? Сын брал банковские кредиты направо и налево и на них жил. Не хотел работать, пока учится. Так он сказал. И конечно, я мог его понять. В какой-то мере даже посочувствовать. Кто любит работать? Я вот не люблю. Но после того как он занял все, что мог, все, до чего дотянулся, в том числе на учебу в Германии на третьем курсе, мне пришлось начать посылать ему деньги, и немалые. Когда в конце концов я сказал, что больше не могу посылать, он написал в ответ, что, если так, если я и правда так считаю, он собирается торговать наркотиками или ограбить банк – что угодно, лишь бы раздобыть денег на жизнь. Мне повезет, если его не подстрелят и не отправят в тюрьму.

Я написал в ответ, что передумал и все-таки могу прислать немного. А что оставалось? Я не хотел, чтобы его кровь была на моих руках. Не хотел думать, что моего сына упекли в тюрьму или случилось что похуже. На моей совести и без того хватало всякого.

Это четверо, так? Не считая брата, который еще не стал постоянным клиентом. Я сходил с ума от всего этого. Маялся день и ночь, не мог спать. Я раздавал за