месяцев! — женщина зарыдала в голос. — Ты опять меня бросаешь? Да сколько ж можно?!

— Нет. Извини. Я не бросаю, — крикнул Георгий, оборачиваясь на ходу. — Я вернусь. Как и обещал!

— Куда? Когда?

— Всему свое время! — прокричал он уже с лестницы.

— В образе барона Штемпеля? — вдруг спросила она.

И попаданец вынужден был остановиться. А действительно, кто ж его знает, в чьем обличье он придет за Ритой снова? Двуреченский намекал, что в будущем Георгий действительно подойдет к своей женщине и скажет: «Здравствуйте, я барон Штемпель!»

— Да, любимая, пусть это будет наш пароль! Но сейчас мне нужно действовать. Я вернусь, обещаю!

В голове крутилось, что многого Рите он еще не сказал. К примеру, о том, что вычитал в будущем ужасный факт из ее биографии — в конце 1922-го она должна была погибнуть под колесами трамвая… Но будет еще время, обязательно будет! И Ратманов пулей промчался не только по лестнице, но и мимо Гиляровского, все еще караулившего Георгия на улице.

— Жоржик, ты куда? — опешил журналист.

— Ой, Владимир Алексеевич! — как будто только сейчас вспомнив о нем, Георгий остановился и крепко пожал ему руку. — Спасибо тебе огромнейшее за все, что ты для меня сделал. Искренне, от души!

Попаданец уж было побежал дальше, но все же ненадолго вернулся:

— И вот еще что, дядь Гиляй, я человек скромный, к тому же при исполнении. Огромная у меня к тебе просьба будет. Не пиши, пожалуйста, ничего о наших совместных похождениях. Не нужно, чтобы кто-то еще влезал в это вот все со своим сопливым носом. Пусть оно останется только между нами, лады?!

— Само собой.

— Ну тогда бывай, дядь Гиляй! Ты — лучший журналист, которого я знал!

— Спасибо.

На том и расстались. С одной стороны, вошел в историю, с другой — попросил это не протоколировать.

5

Кошко отсиживался в служебном кабинете, заперевшись сразу на два замка и на цепочку сверху. Посреди стола, заваленного отчетами, высилась чаша, переполненная дымящимися папиросами. А статский советник морщил лоб, не веря своим глазам и ушам.

С час назад к нему ввалился один из заместителей, Ратманов, в буквальном смысле вытолкав за дверь другого сотрудника, сыскного надзирателя Тищенко. У Георгия, дескать, разговор к Кошко. Хотя на тот момент Аркадий Францевич был уверен, что важный доклад делает ему именно Тищенко, о хищениях золотых монет в одном из банков. Но Ратманов был напорист и уверен в себе. Устранив конкурента, Жора и запер дверь изнутри на все возможные замки, чтобы, как он выразился, «поговорить по душам».

И вот уже прошел примерно час, как начальник сыскного управления не мог прийти в себя от услышанного. Со слов Ратманова, выходило, что другой заместитель Кошко, Викентий Саввич Двуреченский, имел не только светлую, полицейскую, но и весьма темную сторону. А именно — фактически руководил преступным миром Москвы, в частности, группировками уголовных атаманов Хряка и Казака.

— Ай да Викентий Саввич, ай да сукин сын! — вырвалось у Кошко, и он затушил дрожащими пальцами очередную папиросу.

— Согласен! — подтвердил Ратманов.

Начальник управления принялся растирать пальцами свои виски, но по-прежнему не мог сосредоточиться.

— И у вас есть неопровержимые доказательства, Ратманов? — наконец спросил он, перейдя с подчиненным на «вы», хотя они давно были в более тесных отношениях. Просто когда Кошко нервничал, он предпочитал более официальный тон.

— Будут!

— Будут… Легко вам говорить, Ратманов… А что вы там сказали про Казака, то есть Матвея Ивановича Скурихина? — спросил вдруг он.

Ратманов помнил, что шеф жестко пресекал любые разговоры даже о гипотетической причастности этого уголовного атамана к покушению на царя. У Казака были покровители где-то на самом-самом верху. И Кошко честно признавался своему заму, что Скурихин сыскному управлению не по зубам, его даже допросить было нельзя, не то что задержать или арестовать. В свое время, к примеру, Монахов из охранки также жаловался, что едва не вылетел со службы, когда попытался перейти Казаку дорогу. И Кошко не хотел бы учиться на собственных ошибках, а хотел бы на чужих.

Однако Ратманов упомянул Казака и применительно к темным делишкам Двуреченского. Дескать, Скурихин был одной из марионеток Викентия Саввича. И якобы в новом особняке Двуреченского на Моховой улице имеется среди прочих и папочка с неким компроматом на атамана.

— Это уже очень серьезно, понимаете?! — почти накричал Кошко на подчиненного.

— Понимаю, Аркадий Францевич! — подтвердил Георгий. А при этом посмотрел на начальника так, будто недосказал чего-то не менее серьезного.

— Что?!

— Там и на вас папочка есть, Аркадий Францевич.

— Ратманов! — только и сумел сказать Кошко, закуривая новую папиросу. — Кто еще знает?

— Никто, только вы.

— Не знаю, что там на меня. И это даже не столь важно. Но Скурихин!

Кошко сделал несколько кругов по комнате.

В это время в дверь постучали.

— Я занят! — заорал начальник отделения. А после повернулся к Ратманову и признался, снова перейдя на «ты»: — Мне не нравится то, что ты говоришь, знай это! Викентий Саввич поступил сюда на службу пять лет назад…

— Пять с половиной, — поправил Георгий.

— Что?! — взревел начальник.

— Пять с половиной лет назад, но это не важно.

— Знаешь что. Но не важно! Так вот. Он поступил к нам в отделение в момент, когда мне совершенно не на кого было опереться. И стал моим незаменимым помощником на все эти годы. Стал моей правой рукой, пока не пришел ты. И ты предлагаешь отрубить мне руку?!

Жора вздохнул — что тут скажешь?

— Погоди, — продолжал Кошко, — вдобавок ты не приводишь никаких неопровержимых доказательств вины этого золотого и безгрешного человека! Вот откуда, откуда у тебя все эти сведения, ты был у него дома, видел эти папки, слышал от него рассказы о бандитах? Да ты сам бандит! Хоть и бывший! Хотя лично я уверен, что бывших бандитов, как и полицейских, не бывает!

Начальник выговорился и подостыл. Но это был сильный ход с его стороны.

А Ратманов снова вспомнил, как одной мерзкой ночью полз по водосточной трубе к окнам гостиной Двуреченского. И сейчас он практически не соврет, если скажет, что был у Викентия Саввича дома, видел все то непотребство, которое там сейчас происходит, а когда-то и выпивал с ним, наслушавшись всякого, в том числе и о вышеперечисленных бандитах. Только папочек не видел. О них сказала ему Рита, которой он очень хотел бы верить…

— Откуда я знаю? Мы выпивали вместе. Сильно. Много. К слову о золотом и безгрешном Викентии Саввиче. — Ратманов прозрачно намекнул на «болезнь» Двуреченского. — И сейчас ведь он тоже