— Не «пока не решит», — сухо вмешивается Рогнар. — Дозированно. Под наблюдением. Иначе она давно лежала бы здесь мертвой, а не разговаривала с тобой.

Я поворачиваюсь к нему.

— Какое великодушие.

Рогнар стоит у стола, сложив руки за спиной, и лицо у него такое, будто он уже заранее устал от самой необходимости объяснять то, что в его голове давно разложено по полкам пользы и результата.

— Покажи, — говорю я ему.

Он щурится.

— Что именно?

— Лекарство. То, ради чего она стоит здесь.

Рогнар молча достает из кармана маленький стеклянный пузырек с темной жидкостью и ставит его на стол. Жидкость внутри густая и черная в полумраке комнаты.

— То есть имфирион помогает вылечить вашу хворь? — спрашиваю я, глядя не на склянку, а прямо на него. — Почему ты в этом так уверен?

— Потому что я уже проверил.

— На ком?

Он поднимает на меня взгляд.

— На своем сыне.

Я перевожу взгляд на темную склянку, потом снова на него, не зная, за что зацепиться сильнее. В то, что он придумал делать из имфириона лекарство для людей, или в то, что у него есть сын, ради которого он, выходит, способен искать спасение.

Рогнар, словно и сам понимая, куда именно уходит мое молчание, сухо проводит пальцем по краю стола.

— Лекарство действует, — произносит он уже деловым тоном. — Мне нужно еще пару дней, чтобы снять последние симптомы и быть полностью уверенным. Потом я начну давать его другим больным.

Я коротко усмехаюсь, складывая руки на груди.

— Поступок, конечно, достойный. Благодушный алхимик спасает государство.

Он щурится, уже заранее улавливая, что на этом я не остановлюсь.

— Только скажи мне вот что, Рогнар, — продолжаю я, делая шаг ближе к столу. — Ты вообще думал о том, что будет дальше? Когда люди начнут спрашивать, как именно ты сделал это свое чудесное лекарство? Или ты надеешься, что они просто проглотят чудо и поблагодарят тебя, не задавая лишних вопросов?

Я киваю на пузырек.

— Слезу эриды они уже искали. Теперь начнут искать имфирион. Раньше нас ловили, сажали на цепи и пытали из-за выдуманной сказки. Теперь начнут делать то же самое из-за вполне настоящего лекарства. И в этот раз у них будет причина, которую они сочтут благородной.

Я смотрю на его лицо, пытаясь уловить в его имфирионе хоть что-то похожее на сомнение. Хоть тень страха перед тем, к чему это приведет. Хоть запоздалое понимание, что он снова держит в руках не просто лекарство, а новую причину для охоты. Но в нем только усталость, упрямство и это его привычное, сухое спокойствие человека, который уже давно все для себя разложил и не любит, когда ему мешают считать.

— Ты снова делаешь из эридов мишень, — говорю я уже ровнее. — Только теперь не ради слезы, а ради имфириона. И люди побегут за нами с еще большим рвением, потому что будут уверены, что спасают своих. Очень удобно, Рогнар. Очень по-человечески. Все опять сводится к одному и тому же. К тому, что вы, люди, снова начнете нас использовать.

— Поверь, я возмущена не меньше тебя, Селина, — устало произносит Элария, опираясь ладонью о край стола. — Но ты и сама понимаешь, что если люди сейчас начнут умирать десятками, нам от этого легче не станет. Мы все еще зависим от них, как бы это ни звучало. И дело даже не в жалости, а в выживании. Мы ведь до сих пор не нашли ответа, как эриды жили без людей.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— А ты не думаешь, что он давно знает ответ и просто не говорит тебе?

Рогнар не шевелится, только глаза у него сужаются.

Элария хмурится, и я вижу, как на ее лице проступает сомнение.

— Что ты имеешь в виду?

Я делаю шаг к столу, к потертой книге, лежащей рядом с пузырьками и россыпью листов.

— Ты сама сказала, что он описывает эту книгу как дневник какой-то эриды, — говорю я, глядя на Рогнара. — Обычный дневник. Бытовые записи. Слишком подозрительно, что книга, сохранившаяся спустя тысячу лет, хранит в себе именно обыденность.

Рогнар ничего не отвечает и этого молчания мне достаточно, чтобы почувствовать, как подозрение внутри усиливается.

— Ты что-то знаешь, — продолжаю я. — Или уже нашел и не говоришь. Потому что если ответ действительно есть, ты не похож на человека, который станет выкладывать его сразу. Особенно если он может перевернуть слишком многое.

— У меня нет причин что-либо скрывать, — отвечает Рогнар. — Если бы в этой книге был ясный ответ, я бы уже сказал. Мне самому выгоднее получить результат, чем сидеть над обрывками древнего бреда и слушать ваши обвинения.

— Как нет? — вдруг спокойно произносит Адарис, и в этой его спокойной интонации сразу слышится что-то опасное. — Причина у тебя как раз есть. Очень простая.

Рогнар щурится, явно не ожидая услышать обвинение в свою сторону именно от человека.

— И какая же?

Адарис даже не усмехается.

— Если эриды научатся обходиться без людей, у них не будет нужды отдавать тебе имфирион ради лекарства.

На этих словах в комнате словно что-то коротко обрывается. Элария замирает. Лейна медленно поднимает голову. Даже Агнес, до этого уже явно переставшая понимать половину происходящего, чувствует, что сказано что-то важное, потому что смотрит теперь только на алхимика, не моргая.

Рогнар склоняет голову, и в этом движении впервые проступает раздражение. Он медленно переводит взгляд на него.

— Какая удобная теория, — отвечает он наконец, но уже не так уверенно, как секунду назад.

— Зато точная, — отрезает Адарис.

Рогнар наконец ставит склянку обратно и поднимает на нас устало-раздраженный, но не растерянный, взгляд.

— Подозрительность не заменяет доказательств, — говорит он, протягивая руку и беря книгу со стола. — Вы хотите, чтобы я уже сейчас выложил вам красивый ответ, пока у меня на руках лишь куски текста, догадки и одна работающая сыворотка? Простите, я предпочитаю не делать из предположений религию. Одной такой сказки миру уже хватило.

Я смотрю на его пальцы, лежащие на переплете. Даже сейчас он держит книгу с полной уверенностью, что имеет на нее право. Будто все, что связано с нами, с нашими тайнами, с нашей прошлой жизнью, можно просто взять со стола и