class="p1">— Ты невозможен, — пробормотала я, проходя мимо.

Зверь поднялся — движение было плавным, полным кошачьей грации — и последовал за мной. Шаги были лёгкими, довольными, и когда он поравнялся со мной, намеренно задел боком.

Прикосновение было мимолётным, игривым.

Почти... кокетливым.

Определённо не зверь.

***

Мы позавтракали у костра — я пожарила рыбу, которую нашла аккуратно выложенной на траве. Он поймал её, пока я спала, и это снова вызвало то странное, тёплое чувство в груди, от которого становилось одновременно хорошо и тревожно.

Ели в тишине, но она была... другой. Не напряжённой. Не тяжёлой.

Комфортной.

Зверь лежал напротив, наблюдая за пламенем, и я смотрела на него, поймав себя на мысли, что мне нравится это. Просто сидеть здесь. Вот так.

С ним.

— Нам нужно двигаться дальше, — сказала я наконец, нарушая тишину. — Лес становится живее. Значит, мы приближаемся к выходу.

По крайней мере мне хотелось в это верить.

Зверь поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом. В янтарных глубинах мелькнуло что-то похожее на... сожаление? Словно он не хотел уходить отсюда. Из этого оазиса, где мы были вдвоём, в безопасности, вдали от всего.

Я поняла это чувство. Слишком хорошо поняла.

Я затушила костёр, собрала кремни — на всякий случай — и огляделась на поляну в последний раз.

Оазис. Островок мира посреди хаоса. Мне было жаль покидать его. Но впереди был выход и свобода.

Или то, что я надеялась, было свободой.

Зверь подошёл и ткнулся мордой мне в плечо — мягко и ободряюще.

Пойдём. Я с тобой.

Я кивнула, сглатывая комок в горле, и мы двинулись в путь.

***

Оазис остался позади.

И с каждым шагом, уводящим нас прочь от того маленького кусочка рая, мир снова умирал.

Деревья теряли цвет — зелёные листья блекли, становились серыми, потом чёрными, словно их обожгло невидимым пламенем. Трава под ногами высыхала, превращаясь в пепел, который поднимался облачками при каждом шаге. Воздух, ещё недавно напоенный ароматами цветов и свежей воды, снова стал затхлым, тяжёлым, пропитанным запахом гнили и разложения.

Свет тускнел. Небо затягивалось серой пеленой, сквозь которую пробивалось лишь слабое, болезненное свечение — не солнце, а его бледная тень.

Мы вернулись в умирающий мир.

Я остановилась, обернувшись назад, пытаясь хоть краем глаза увидеть оазис — тот островок жизни в океане смерти. Но его уже не было. Только серые стволы иссохших деревьев и клубящийся туман. Словно его и не существовало вовсе.

Но ощущения на коже, чистота в лёгких, чувство наполненности — всё это было реальным.

Зверь остановился рядом, терпеливо ждал. Во взгляде читалось понимание.

— Как долго ещё? — спросила я, и в голосе прорвалась усталость. — Как долго мы будем идти через эту... пустошь?

Зверь посмотрел вперёд, туда, где серая пелена скрывала горизонт. Уши слегка опустились.

Он не знает, поняла я, наблюдая за ним. Этот мир непредсказуем даже для него.

— Отлично, — пробормотала я, сжимая кулаки. — Просто чертовски отлично. Значит, мы можем идти вечность и даже не знать об этом.

Зверь фыркнул — коротко, почти обнадёживающе — и качнул головой в сторону пути.

Или выйдем скоро. Кто знает. Надо просто продолжать идти.

— Тогда пошли, — сказала я резче, чем хотела.

Зверь кивнул и двинулся вперёд, в плавности его движений читалась решимость.

Я последовала, стараясь не думать о том, что впереди может быть что-то ещё хуже.

***

Мы шли сквозь умирающий мир несколько часов — может, больше, время в этом проклятом месте текло странно, растягивалось и сжималось без логики.

Пейзаж не менялся. Те же иссохшие деревья, та же серая земля, тот же тяжёлый воздух. Тишина давила на уши, нарушаемая только нашими шагами и редким фырканьем зверя.

Я шла и думала о многом — о слишком многом.

О том, что голод так и не вернулся. Я всё ещё чувствовала себя... целой. Наполненной. Словно что-то внутри, всегда пустое и жаждущее, наконец получило то, что искало.

Связано ли это с меткой?

Рука инстинктивно поднялась к груди, где под туникой жила невидимая метка. Или раньше жила — сейчас я не чувствовала её совсем. Ни жара, ни пульсации, ни того странного давления, что всегда напоминало о присутствии Рована.

Связь оборвалась. Или ослабла настолько, что стала неощутимой, и голод исчез вместе с ней.

Почему?

Метка была не просто знаком собственности — я это знала инстинктивно, чувствовала каждой клеткой. Она что-то делала, изменяла меня, связывала с Рованом на уровне, который я не понимала.

Может, она и усиливала голод? Делала его невыносимым, зависимым, привязывая меня к нему как к единственному источнику насыщения? А теперь, когда расстояние между нами выросло... свобода.

Я могу существовать сама по себе. Без него. Без его силы, питающей метку.

Мысль была одновременно облегчающей и пугающей, потому что если метка исчезнет совсем... что тогда? Вернусь ли я к прежнему голоду? Или останусь свободной?

Я не знала. И некому было спросить.

— Эй, — окликнула я зверя, и он обернулся, приостановившись. — Ты... ты чувствуешь что-нибудь странное? Во мне?

Глупый вопрос. Как зверь может ответить на такое?

Но он наклонил голову набок, изучая меня долгим, внимательным взглядом. Потом отстранился и продолжил идти, не показывая никакой особой реакции.

Он ничего не почувствовал? Или просто не показывает?

Очередная тайна, которую он не спешил раскрывать.

***

Земля начала меняться постепенно.

Сначала появились камни — небольшие, разбросанные среди пепла. Потом они становились крупнее, острее. Вскоре я уже шла не по земле, а по каменистой почве, усеянной обломками скал.

Ноги болели. Босые ступни, израненные за дни скитаний, протестовали с каждым шагом. Острые края камней впивались в кожу, царапали, оставляли кровавые следы.

Я сжала зубы, стараясь не думать о боли, но с каждым шагом становилось хуже. Камни росли, земля исчезала совсем, уступая место каменным плитам — расколотым, неровным, острым как лезвия.

Я остановилась, глядя вперёд с нарастающим отчаянием.

Впереди земля превращалась в сплошное каменное поле — острые обломки, трещины, россыпи мелких режущих камней. Идти по этому босой было невозможно.

Зверь остановился, обернулся и посмотрел сначала на каменное поле, потом на мои окровавленные ноги. Что-то изменилось в его взгляде — стало мягче, заботливее.

Он подошёл ближе, обогнул меня и опустился на землю — медленно, намеренно, укладываясь передо мной так, чтобы я могла забраться на спину.

Я уставилась на него, не веря.

— Ты... хочешь, чтобы