А потом поняла — туника мешает.

Тяжёлая, мокрая, она сковывала движения, не давала нормально отмыть кожу под ней. Ткань натирала плечи, липла к животу и спине.

Я бросила взгляд на берег.

Зверь всё так же лежал на траве.

И смотрел.

Не просто смотрел — наблюдал с такой интенсивностью, что воздух между нами словно сгустился. Золотые глаза не отрывались ни на секунду, и в них полыхало что-то первобытное. Хищное.

Голодное.

Пульс участился.

Я нахмурилась, пытаясь игнорировать это ощущение, разливающееся по венам.

— Эй, — позвала я, и голос прозвучал чуть хрипловато. — Может, отвернёшься?

Зверь моргнул один раз — медленно, лениво. Но не пошевелился.

— Ну же. — Я попыталась вложить в слова твёрдость, но умоляющие нотки прокрались сами собой. — Мне нужно... ну, ты понимаешь. Снять тунику. Чтобы нормально помыться.

Ухо дёрнулось. Он услышал, но не отвернулся. Продолжал смотреть с такой сосредоточенностью, словно я была единственным, что существовало в этом мире.

— Серьёзно?! — Возмущение прорвалось, смешиваясь с чем-то, что я отказывалась признавать волнением. — Ты собираешься сидеть и пялиться?!

Зверь наклонил голову набок — жест был до абсурда невинным для существа его размера.

А что такого? Я просто охраняю.

Я додумала за него, читая его реакцию, и едва не зарычала от невозмутимости, с которой он продолжал лежать.

— Охраняю, — повторила я ровным тоном, чувствуя, как раздражение смешивается с недоверием и странным трепетом в животе. — От кого? Здесь никого нет!

Второе ухо дёрнулось.

Мало ли что.

Я уставилась на него, не веря происходящему.

Гигантский хищник с клыками, способными перегрызть мне горло, с мускулами, перекатывающимися под медной шерстью, упрямо отказывался дать мне минуту уединения. И судя по тому, как он устроился — вытянув лапы, положив морду на передние лапы, но не закрывая глаз, — он не собирался менять решение.

Совсем.

— Ты издеваешься, — выдохнула я, и это был не вопрос.

Зверь невозмутимо зевнул, демонстрируя ряд белоснежных клыков.

Нет. Я абсолютно серьёзен.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как смех борется с желанием заорать от абсурдности ситуации. Жар заливал щёки, пробирался к ушам.

— Ладно, — сказала я наконец, опуская руки и встречая его взгляд. — Хорошо. Отлично. Делай что хочешь. Мне всё равно.

Врала.

И мы оба это знали.

Что-то полыхнуло в золотых глазах — триумф, удовлетворение, — и это заставило сердце пропустить удар.

Я развернулась к нему спиной — хоть так, хоть какая-то иллюзия приватности — и быстро, пока не передумала, стянула мокрую тунику через голову.

Холод обжёг обнажённую кожу, заставив вздрогнуть. Я инстинктивно прикрыла грудь руками, хотя он видел только спину. Только изгиб позвоночника, линию плеч, короткие мокрые волосы, падающие неровными прядями.

Тишина за спиной была какой-то... тяжёлой.

Наполненной.

Слишком наполненной.

Воздух сгустился, стал плотным, липким. Я чувствовала взгляд на коже — горячий, осязаемый, скользящий по лопаткам, по изгибу поясницы.

Сердце колотилось так сильно, что я боялась, он услышит.

Я обернулась через плечо — быстро, инстинктивно, не в силах сопротивляться.

Зверь смотрел не отрываясь.

С таким вниманием, с такой сосредоточенностью, что дыхание сбилось, застряло где-то между лёгкими и горлом.

Он не просто смотрел.

Он изучал.

Запоминал каждую линию, каждый изгиб.

Золотые глаза полыхали — не гневом, не угрозой. Чем-то другим. Чем-то первобытным и до болезненности интенсивным.

Кровь ударила в лицо так резко, что голова закружилась.

— Эй! — Голос вышел на октаву выше, задыхающимся. — Ты... ты же видишь, что я... — Я сделала неопределённый жест свободной рукой, всё ещё прикрывая грудь. — Отвернись! Ну давай, отвернись, чудище!

Зверь не шевельнулся.

Продолжал смотреть с невозмутимостью каменной статуи, но в глазах плескалось что-то живое. Горячее.

Жадное.

— Я серьёзно! — Возмущение прорвалось полноценно, смешиваясь со смущением и странным, неуместным трепетом. — Это неприлично! Нельзя так!

Ухо дёрнулось — единственный ответ.

Могу. И буду.

— Ты... Ты самый наглый, бессовестный, упрямый зверь, которого я встречала!

Второе ухо дёрнулось, и — боги, я видела это — уголок пасти чуть приподнялся в улыбке.

Я знаю.

Самодовольство читалось в каждой линии его тела.

Я развернулась обратно, крепче прижимая руки к груди, и почувствовала, как смущение смешивается с чем-то похожим на истерический смех. Сердце колотилось безумно, кожа горела, словно покрытая невидимым пламенем.

— Ну и чёрт с тобой, — пробормотала я, больше себе. — Смотри, если так хочется. Упрямая морда.

Сзади послышалось тихое, довольное фырканье — звук был почти... мурлыканьем.

Я сжала зубы, игнорируя раздражение и начала быстро мыться — зачерпывала воду, терла кожу, отмывала руки, плечи, спину насколько могла дотянуться.

Движения были торопливыми, нервными, но каждое прикосновение к собственной коже казалось слишком... осознанным. Интимным.

Я упрямо не оборачивалась, хотя чувствовала взгляд — тяжёлый, внимательный, липнущий к спине, к изгибу талии, к бёдрам под водой.

Он точно не зверь, — с уверенностью думала я, яростно отмывая локоть.

Звери так себя не ведут. Это делают только мужчины. Наглые, любопытные, бессовестные мужчины.

Или фейри.

Сердце пропустило удар.

— Знаешь, — сказала я громко, стараясь вложить в голос ярости вместо странного волнения, — это называется "подглядывание". И это невежливо!

Тишина.

Потом — тихое, почти смешливое урчание, которое отдалось вибрацией где-то в груди, хотя он был на расстоянии.

Отметил. Мне всё равно.

Я фыркнула, качая головой, и продолжила мыться, стараясь не думать о том, как нелепо всё это выглядит со стороны.

Голая девушка по пояс, ругается на гигантского зверя за отсутствие манер.

Зверь упрямо отказывается отворачиваться. И наслаждается каждой секундой.

Абсурд. Полнейший абсурд.

Но после кошмаров этой ночи — после цепей, кусающих запястья, после рук, хватающих за волосы, после ножа, опускающегося к груди, — этот абсурд был...

Облегчением.

Чем-то лёгким. Почти смешным.

Живым.

Я закончила мыться и быстро натянула мокрую тунику обратно — ткань неприятно прилипла к влажной коже, обрисовывая каждый изгиб, но хоть прикрывала.

Обернулась.

Зверь всё так же лежал на траве, но теперь в золотых глазах плескалось откровенное самодовольство. И что-то мягкое. Почти... нежное.

— Получил, что хотел? — бросила я с напускным раздражением.

Он дёрнул ухом, и что-то в его взгляде стало ещё мягче, ещё теплее.

Да. Вполне.

Я закатила глаза, вброд выходя на берег, и не смогла сдержать улыбку. Вода стекала с волос, с туники, оставляя мокрые следы на траве.