лица его покоробило, он насупился, я бы сказала – обиделся, и я ощутила укол совести.

– Уоррик, прости, – я облизала губы. Я в состоянии оскорбить даже искин – да я уже не один раз это сделала! – Твое появление неожиданно, это раз. Два – я привыкла работать с бумагами, артефактами и уже неживыми людьми. Я говорила Дэвиду, что меня нужно воспринимать… избирательно. Я не настроена к тебе негативно.

– Все в порядке, док Айелет, – сверкнул глазами Уоррик и перебрался на мою, нижнюю койку. Наверное, я опять скорчила гримасу, потому что он виновато захлопал глазами, сполз с койки и присел в углу.

Я решила дать Уоррику притерпеться к себе, а себе – к Уоррику. Дэвид воспринял его так, словно это было обычное дело – материалограмма в катере, взятом напрокат на третьеразрядном курорте, у меня же это не укладывалось в голове. О материалограммах я слышала мало, технология была новая, принесшая ее создателю миллиарды, дорогая, практически штучная, и тем более поражало, что она делает на задворках Содружества. Но мало ли, может, кто-то умудрился стащить или скопировать разработку? И если это так, законно ли существование Уоррика?

Я засунула кейс в шкаф, закрепила его, взяла капсулы и начала готовить кофе. По катеру пополз терпкий аромат роскоши – капсулы были не имитацией, а самыми настоящими, даже Уоррик принюхался из угла. Из выпечки подвернулись только сушки, одну я куснула – твердая как бетон и на вкус примерно такая же, но все же это еда, ее много и она не портится.

Все это время я старалась не смотреть на Уоррика, потому что чувствовала себя неловко. Он наблюдал за мной и молчал, хотя я слышала, как Дэвид общается с панелью, из чего я сделала вывод, что материалограмма – это нечто отдельное от собственно искина катера. Кофе был готов, машинка пискнула, Уоррик подал просящий звук.

– Что ты хочешь? – с интересом спросила я, догадываясь, впрочем, что сушки его не привлекают.

– Док Айелет, мне отнести кофе пилоту?

– Э-э… нет, – я помотала головой. – Ты разве… можешь что-то держать?

– Я материалограмма, – заученно отозвался Уоррик. – Я могу брать предметы, манипулировать ими. Я хочу быть вам полезным. – Он помолчал, а потом, подняв на меня огромные грустные глаза – черт, да, у него были грустные глаза, чтобы мне провалиться! – и добавил: – Меня выключили, со мной никто не хотел общаться…

Это было невероятно настолько, что у меня руки затряслись, и Уоррик осторожно приблизился, протянул тонкие ручки, и я пусть с опаской, но вручила ему поднос. Уоррик просиял, но без меня к Дэвиду не пошел, уставился, словно гипнотизировал.

Мне показалось, что Уоррик Дэвида побаивается. Сколько в него заложили человеческих эмоций, подумала я, он выглядит абсолютно живым!

Я пошла в кабину, Уоррик плелся сзади и так же позади меня встал, и мне пришлось самой протянуть Дэвиду поднос с кофе и сушками. Он поблагодарил, я предупредила, что ужин за ним, что я буду у себя и в наушниках, и если ему от меня что-то понадобится, пусть громко и раздражающе кричит.

Наконец-то я могла уделить себе время. Я быстро выпила свою порцию кофе, посетила туалет – помещение, в которое Дэвиду хода нет, озадаченно подумала я, протискиваясь в узкую кабинку задом. Уоррик таскался за мной, но в туалет не пошел, а преданно ждал за дверью.

Я несколько раз сказала себе: он – неживой. Его кто-то запрограммировал так, чтобы он напоминал повадками домашнего питомца. И я не должна смотреть на него, как на живое, и вообще этот Уоррик – эталонный подхалим и манипулятор, и это тоже как пить дать скверная шутка его создателя.

Я устроилась на койке, нацепила наушники, но вместо того, чтобы включить текст и видеоиллюстрации, зачем-то спросила:

– Тебя можно потрогать?

Для чего мне его трогать? А, ну да, я ученый, мне любопытно, и все, что можно ощупать без особого риска, должно быть ощупано. Или вскрыто.

– Да! – обрадовался Уоррик, не ведая о моих кровожадных намерениях, и подошел, подставляя мне голову. Как-то совершенно машинально я почесала его в том месте, где теоретически могло быть ухо, и вокруг нас рассыпались радужные искры.

На ощупь он был температуры окружающей среды, и пластик напоминал кожу ящерки. Я поймала себя на том, что мне нравится его чесать, а Уоррику мое внимание доставляет не меньшее удовольствие. Я смотрела на него и размышляла – что мне с ним делать? Можно сидеть и чесать, но время хотелось бы потратить более продуктивно, из Дэвида собеседник так себе, лететь еще сутки и скучно…

– Послушай, Уоррик, – задумчиво изрекла я, включая планшет, – тебе знакомы какие-нибудь события из истории Кефы?

Уоррик довольно зажмурился, блеснул глазами в самом прямом смысле этого слова, а потом кивнул.

– И что ты можешь сказать о находке лисьей маски?

Все профессиональные чаты гудели, когда эту вещь откопали в одной из жилых пещер. Культурный слой идентифицировали как подлинно кефский, подлогом маска быть не могла. Пластик не полностью разложился, такой производили еще на Земле в конце двадцатого – начале двадцать первого века, что означало – маску, уже тогда историческую ценность, притащили с собой на Кефу первые поселенцы, и всех ученых мучил вопрос: зачем? Никакого культа подобного рода не нашли, да, черт возьми, никого даже близко похожего на лисиц на Кефе не водилось, только рыба и то, чем она питается. Маска была одна, обращались с ней бережно и запрятали так, чтобы она никому не досталась – ученые нашей эпохи оказались исключением, трофей забрали в Музей загадок мировой истории и предрекли, что он останется там навечно, ибо тайна сие великая есть.

Уоррик наклонил голову и подошел на два шага.

– Я не знаю про такую находку.

Упс.

– А что ты знаешь о Кефе?

– Первые поселенцы прибыли в начале двадцать шестого века в количестве семисот человек. Это были одиннадцать кораблей, зафрахтованных в льготном порядке в Управлении Расселения, и первый конфликт на Кефе зафиксирован капитанами кораблей спустя восемь минут после высадки пассажиров. В конфликте погибло восемь человек из переселенцев, причиной его послужил спор о том, какой из земных языков должен стать приоритетным, потому что галаксис сочли языком искусственным и ничтожным.

Поразительно глупая причина поножовщины, достойная человечества. Люди в общем и целом не менялись, какими бы семимильными шагами ни шел вперед прогресс. Как антрополог, на примере той же Кефы я могла авторитетно заявить: несмотря на все достижения науки и техники, люди при первой