Тревога на лице Софи сменяется искренним состраданием.

— Мне так жаль. Я думала, ты знаешь. Сделка еще не завершена, но учитывая, сколько вокруг ходит слухов, я была уверена, что он уже поговорил с тобой.

Тяжесть в груди усиливается, дышать становится трудно. Мне может нравиться хоккей, но он нравится мне из-за Коула. Я не ярая фанатка, которая отслеживает обмены и стратегии. Я не спорю о том, как какой-нибудь левофланговый защитник смотрится на фоне перспективного игрока из второго состава или типа того. Я просто смотрю матчи Коула, болею за него и на этом всё. И он это знает. Он знает, что я слишком далека от спорта, чтобы услышать эти слухи. Боже, какая же я гребаная идиотка.

Софи переминается с ноги на ногу.

— Я сама узнала только потому, что случайно подслушала, как Логан и твой брат обсуждали это, когда я заскочила к Кэму вернуть пылесос, который одалживала. Мне правда очень жаль.

Из меня вырывается горький смешок.

— Значит, мой брат тоже знал.

И тоже не посчитал нужным мне рассказать. Великолепно.

— Если Коул не сказал тебе, то наверняка потому, что он…

— Мне плевать, почему он мне не сказал, — перебиваю я её дрожащим голосом. — Суть в том, что он этого не сделал.

По мере того как я перевариваю информацию, сосущее чувство под ложечкой только растет. Равнодушие, которое обычно укрывает меня, словно старый забытый друг, выждавший в тени и готовый снова выйти на передний план, нигде не объявляется. Мой разум и тело будто твердо вознамерились заставить меня прочувствовать каждую трещину и надлом, пока мое сердце разбивается вдребезги. И это больно.

Как я снова оказалась в этой точке? Открылась и доверилась кому-то, хотя совершенно очевидно, что мне не следовало этого делать. На ум приходит старая цитата Марка Твена: «История не повторяется, но она часто рифмуется».

Кеннеди ободряюще обнимает меня за плечи.

— Давай закажем сэндвичи и устроим мозговой штурм, как заставить этого взрослого мужика плакать, идет? У меня в машине есть скалка и терка для цедры, так что начало уже неплохое.

Я толкаю тяжелые двери общественного катка «Рысей», не имея четкого плана в голове. Всё, что я знаю, — мне нужно поговорить с Коулом. Предложения Кеннеди закончились бы тем, что одна из нас загремела бы в тюрьму, а Софи винит во всем себя, так что толку от неё было мало. И хотя я отношусь к типу людей, которые не убивают гонца, она казнит себя за то, что не рассказала мне раньше. Кенн пообещала вправить ей мозги, пока я разбираюсь с этим делом.

Сегодняшняя тренировка закрыта для публики, поэтому единственные звуки, кроме моих шагов, — это свист коньков хоккеистов, носящихся по льду, и стук шайбы о борт. К счастью, охранник меня помнит — скорее всего, с того раза, когда я растянулась на льду кверху тормашками, — и пропускает без лишних вопросов.

Я поднимаюсь по трибуне, расположенной напротив льда, и сажусь на прохладную металлическую скамью в третьем ряду. Мой взгляд тут же приковывает Коул, который вместе с командой отрабатывает броски. Смотреть на него — как удар под дых, в легких сразу не хватает воздуха.

Знает ли его команда? Его тренер? Сколько матчей ему осталось отыграть за них перед отъездом?

Я закрываю глаза и заставляю себя дышать, несмотря на то, как это больно. Вдох. Выдох. Не знаю, сколько раз я это повторяю, но, когда перестает казаться, что сердце вот-вот выскочит из груди, я открываю глаза.

В то же мгновение, словно по сценарию, Коул замечает меня и идеально тормозит, а его лицо озаряется улыбкой. Он кричит что-то тренеру, после чего перемахивает через бортик и направляется ко мне. Единственное, чего мне хочется, — свернуться калачиком и разрыдаться, но я расправляю плечи и спускаюсь по ступеням, чтобы встретить его у защитного стекла.

Он широко улыбается мне, и от этой его фирменной полуулыбки у меня подкашиваются колени.

— Привет, малышка. Не знал, что ты придешь посмотреть.

Его щеки раскраснелись от нагрузки и прохлады на арене, и мне стоит огромных усилий не обхватить его лицо ладонями, чтобы согреть.

— Я не посмотреть. Нам нужно поговорить. — Я с трудом сглатываю вставший в горле ком. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Вот уж действительно — сорвать гребаный пластырь одним махом.

Между его бровей пролегают складки, а в глазах вспыхивает тревога, когда он оценивает мою оборонительную позу. Он моргает с видом искреннего недоумения.

— Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что сказала. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Он оглядывается на лед, затем снова переводит взгляд на меня; на его лице читаются опасение и растерянность.

— Эм, нет. Во всяком случае, не сейчас. А что? Что случилось?

Я киваю, чувствуя, как глубоко в костях зарождается тупая боль. Почему каждый раз, как бы сильно я ни старалась и как бы сильно ни любила, мне все равно причиняют боль?

Удивительно ровным голосом я произношу:

— То есть тебя не обменивают в «Дьяволы»?

На его лице проскакивает паника, и он тянется ко мне.

Качнув головой, я делаю шаг назад. Если он не хочет остаться без руки, прикасаться ко мне сейчас явно не в его интересах. Кеннеди ждет в машине с ножом для теста и не побоится пустить его в ход.

— Я планировал тебе сказать, — произносит он, и его лицо искажается в гримасе. Он оглядывается на лед, где несколько его товарищей по команде перестали кататься и наблюдают за нами. — Ты можешь остаться до конца тренировки? Нам нужно это обсудить, но я не думаю, что сейчас подходящее время.

Из меня вырывается нервный смешок.

— А когда именно наступит подходящее время, Коул? Очевидно, оно не наступило ни за последние несколько недель, ни за месяцы. Разговор о сезонных абонементах не показался тебе подходящим моментом? А как насчет того раза, когда ты признался мне в любви? — На последних словах мой голос дрожит, но я упрямо держу подбородок поднятым. — Или тебе просто нужно еще немного времени, чтобы придумать оправдание, почему ты молчал?

— Всё было не так, Майя. Я пытался тебе сказать…

— Мне плевать, что ты пытался. В итоге у тебя была масса возможностей, но ты этого