Эллиотт ослабляет хватку, и я делаю шаг назад, на всякий случай выходя из зоны внезапных обнимашек. Кеннеди запускает руку в контейнер и протягивает мне брауни, но я качаю головой.

— Ты пришел извиниться? — спрашиваю я брата, выгнув бровь.

Он тяжело вздыхает.

— Нет, я пришел объясниться.

Это выбивает почву у меня из-под ног.

— То есть тебе не жаль?

— Звучит как строчка из песни Тейлор Свифт, — хихикает Кеннеди, слизывая шоколад с пальцев. — Но я отвлеклась.

— Жаль ли мне, что то, что я промолчал, косвенно причинило тебе боль? Да, конечно. Ты моя старшая сестра, и мне невыносимо видеть тебя расстроенной. Но то, что я не рассказал тебе, было в твоих же интересах.

Я всплескиваю руками.

— Как, черт возьми, ты можешь утверждать, что скрыть от меня то, что моего парня обменивают и он уезжает на другой конец страны, — это лучшее для меня решение?

— Если бы я рассказал тебе, не дав Коулу шанса поговорить с тобой самому, ты бы просто оборвала все концы и сбежала. — Его взгляд смягчается так, как это всегда бывало, когда мне становилось трудно на него злиться. — Ты бы начала твердить, что ничего не получится, выискивая любые мыслимые оправдания, хотя на самом деле тебе просто страшно. Ты ненавидишь перемены, Яя. Я не виню тебя, потому что видит Бог, у тебя есть на то все причины, но иногда перемены идут на пользу.

Слишком ошарашенная глубиной его слов, чтобы придумать какой-то колкий ответ, я выдавливаю:

— Ну, Коул мне сам ничего не сказал, так что...

Очень взрослая позиция, Майя.

Эллиотт пожимает плечами.

— В этом плане он знатно облажался, но я думаю, что это потому, что он понятия не имел, как тебе преподнести такую новость. В его мотивах скрывать это не было никакого злого умысла. Это ничем не отличается от того, как ты в свое время никому не обмолвилась, что получила стипендию в Северо-Западном университете.

Кеннеди давится, из-за чего крошки от брауни разлетаются во все стороны.

Я слишком потрясена словами брата, чтобы в очередной раз возмущаться тому, как это мерзко выглядит. Единственным человеком, который знал, что мне полностью оплачивают учебу в Северо-Западном, была Кеннеди, и я взяла с нее клятву любовью к оригинальному составу мюзикла «Злая», что она никому и никогда не проговорится.

— Что? — бормочу я, а в груди все сжимается так, что становится трудно дышать. — Я не... В смысле... Это вообще не имеет никакого отношения к делу.

— О нет, имеет, и еще какое. — Эллиотт скрещивает руки на груди. — Ты держала это письмо о зачислении спрятанным в ящике стола, потому что знала: мы с Авой будем чувствовать себя виноватыми из-за того, что ты отказалась от учебы ради возможности остаться с нами. И ты была права. Меня до сих пор убивает мысль, что ты похоронила свою мечту, потому что больше некому было за нами присматривать. Но ты сделала то, что посчитала правильным, и я тебя за это не виню. Немного злюсь из-за этого, конечно, но намерения у тебя были чистыми.

— Значит, и ты сейчас поступил так, как, по твоему мнению, будет лучше для меня?

Он переминается с ноги на ногу, внезапно становясь больше похожим на сконфуженного мальчишку, чем на моего взрослого брата.

— Наверное, да.

Я шумно выдыхаю через нос и медленно киваю. С моей стороны было бы верхом лицемерия продолжать злиться на него, учитывая, сколько всего я сама скрывала за эти годы, пытаясь облегчить ему жизнь. Это не делает его поступок правильным, но он принял волевое решение, точно так же, как когда-то сделала я.

— Когда ты успел так вырасти и стать таким...

— Умным? Заботливым? Потрясающим?

Мне приходится приложить усилия, чтобы удержать на лице напускную суровость, когда желание рассмеяться становится слишком сильным.

— Я собиралась сказать «раздражающе логичным».

С ухмылкой он утаскивает у Кеннеди брауни и целиком отправляет его в рот.

— Тебе нужно поговорить с ним, Яя. Ты не можешь вечно прятаться в своей книжной норе.

Мои плечи опускаются.

— Я на данном этапе даже не знаю, что ему сказать, — признаюсь я, потирая лоб. — Я даже не подозревала, что вопрос обмена вообще стоит на повестке дня, не говоря уже о том, что это вполне реальная перспектива. Он застал меня врасплох.

— Сразу оговорюсь, что я ничью сторону не принимаю, — подает голос Кеннеди. — Я просто побуду адвокатом дьявола... без намеков на название команды. — Она внимательно смотрит на меня, молча проверяя, слушаю ли я ее. — Представь, что ты встречаешь потрясающего парня. Вы влюбляетесь друг в друга, а потом ты узнаешь, что твой любимый писатель хочет написать с тобой книгу в соавторстве. Но ради этого тебе нужно переехать в Лос-Анджелес на неопределенный срок. Может, на год, может, на пять. Ты понятия не имеешь.

Она отправляет в рот очередной кусок брауни и смахивает крошки с футболки.

— И как бы ты преподнесла это своему парню? Особенно когда вся его жизнь — семья, друзья, любимая работа — находится здесь? А в довершение ко всему он в принципе как огня боится отношений и любых перемен.

Боже, эмпатия — та еще сука.

Потому что, если посмотреть на ситуацию под таким углом? Да. Я понимаю, чем руководствовался Коул. Но легче от этого не становится.

Кеннеди какое-то время задумчиво изучает мое лицо.

— Ты любишь его?

— Да.

В моем ответе нет ни капли сомнения. Я люблю Коула всем сердцем. Даже несмотря на то, что он промолчал про обмен, и даже несмотря на его переезд в Сан-Диего.

Я люблю его преданность делу и его упорство. То, как сильно ему не все равно. Морщинки у глаз, когда он смеется. Мягкую улыбку, которая появляется на его лице, когда я рассказываю о какой-нибудь книге. Я люблю то, с какой страстью он относится к хоккею, и то, как искренне он поддерживает меня в поисках моего призвания. Нет такого мира, вымышленного или реального, в котором я не была бы без ума от Коула Берретта. Я думаю о нем за день столько раз, сколько никогда не признаюсь вслух.

Он лучше любого книжного парня, о котором я когда-либо читала.

Но в отличие от вымышленных мужчин, живущих на страницах моих любимых любовных романов,