горизонтах, лежали миллионы тонн, и которое было сейчас нужнее хлеба. Костромин был не из тех, кому надо объяснять, зачем стране марганец. Он знал без объяснений: марганец — это сталь, а не какая-нибудь, а та, что идёт на броню и на стволы. Без марганца сталь хрупка, без брони и стволов нет армии, а армия сейчас, зимой сорок четвёртого, стояла где-то далеко на западе и, по слухам, наступала, и ей эта броня была нужна не через год, когда он, Костромин, по всем правилам поднимет «семёрку», а сейчас, вчера, позавчера.

Вот в чём была вся тяжесть. Не в том, что трудно, — трудно ему было не впервой. А в том, что руду ждали немедленно, а вода уходит по сантиметрам, и между «немедленно» и «по сантиметрам» лежала пропасть, которую нельзя перешагнуть ни приказом, ни криком, ни расстрелом, — только временем и силой, которых не было.

Он потушил коптилку, чтоб не жечь зря керосин, и лёг не раздеваясь, и в темноте ещё долго слушал, как за стеной воет ветер, и думал о простой физической вещи: где-то на Урале стоят печи, готовые варить броневую сталь, и им не хватает того, что лежит тут, под водой, в затопленных горизонтах. Марганца. Без него сталь хрупка, а хрупкая броня — не броня. Вся цепь уложилась у него в голове в одну прямую линию: чёрная вода в «семёрке», под ней руда, из руды уральская плавка, из плавки броня, а в конце — весенний фронт, до которого этой броне ещё ехать и ехать, но который без неё не сдвинется. И начиналась эта линия здесь, у него под ногами, с воды, которую надо было согнать вниз.

С этим он и уснул. А наутро встал и пошёл к стволу — начинать невозможное, потому что другого всё равно никто за него не начнёт.

Глава 40

Марганец

Волков приехал на юг так же, как ездил всюду, где хотел увидеть цену своими глазами, — без огласки, зашторенным вагоном до ближней живой станции, дальше машиной по разбитой дороге, которую война и распутица превратили в направление. Власик ехал сам не свой: фронт отсюда ушёл далеко на запад ещё летом, но тыл этот был из тех, что хуже иной передовой, — разорённый, полупустой, с недобитыми по балкам и лесополосам, с дорогами, где машина глохла в грязи посреди степи на виду у кого угодно. Он всю дорогу поминал, что Верховному сюда незачем, а Волков всю дорогу молчал, потому что ездить туда, куда незачем, и было его давней, неисправимой привычкой. Ему и вправду незачем было ехать. Всё, что доложат у ствола, доложили бы и в Москве, бумагой, короче и теплее. Но он давно заметил за собой, что решает вернее, когда постоит сам над тем, о чём решает, — будь то раненые на Пироговке, мёртвый куб на Урале или вот эта затопленная шахта, о которой в сводке стояла одна строка, а строку он не любил принимать на веру, не поглядев, что за ней.

Рудник встретил его тем, чем встречает всякое место, откуда только что ушла война: не развалинами даже, а обглоданностью. Столбы без проводов. Копёр, взорванный и упавший внутрь, лёг поперёк устья ствола ржавой грудой. Барак с одной живой половиной. Снег, серый от угольной пыли и нетоптаный — некому топтать. И тишина, неправильная для рудника, который должен гудеть, а стоял немой, как остановившееся сердце.

У ствола его ждал местный начальник, суетливый и напуганный приездом, которого Волков сразу отодвинул глазами в сторону. Рядом, чуть поодаль, держались люди Власика — не жались к Верховному, но и не выпускали из кольца ни его, ни чёрное устье, ни немногих работных, что были при руднике. А у самой закраины стоял тот, ради кого стоило смотреть, — немолодой, костистый, в замасленной телогрейке поверх ватника, с лицом человека, который тут не встречает, а работает. Этого Волков рассмотрел.

— Вы кто? — спросил он, минуя начальника.

— Костромин. Инженер. Откачник. Меня прислали поднимать эту шахту, товарищ Сталин.

Он назвал себя ровно, без той оторопи, что напала на местного, — не оттого что не понял, кто перед ним, а оттого что понял, но был из породы, у которой работа заслоняет и страх, и почтение: спросили — отвечает, а кто спросил, разберётся потом.

— Поднимать, — повторил Волков. — Ну так покажите, что поднимать. Не рассказывайте — покажите.

Костромин посмотрел на него — коротко, оценивающе, как смотрит мастер, прикидывая, поймёт ли начальник, если показать по-настоящему, или ему нужно, чтоб покивали и отпустили, — и, видно, решил, что этот поймёт. Он подвёл Волкова к самому устью, к бетонной закраине, у которой громоздился упавший копёр, и показал вниз, в узкую чёрную щель, оставшуюся между обломками.

— Слушайте, товарищ Сталин.

И крикнул в ствол — коротко, резко, одно слово. Волков ждал эха, гулкого, как в колодце глубиной в дом. Эха не было. Был короткий, глухой, сытый звук — голос ушёл вниз, ударился обо что-то близко и вернулся мокрым, придушенным.

— Вода, — сказал Костромин. — Слышите, как близко бьёт? Ствол — за двести метров. Воды в нём — сто шестьдесят. Немец утопил её почти доверху. Стой мы тут с вами до весны и черпай вёдрами — не вычерпаем и на локоть. — Он говорил без надрыва, ровно, как говорят о болезни, которую поздно скрывать. — Тут не вёдра нужны. Тут насосы, большие, и ток, чтоб их крутить. А ни того, ни другого нет.

Волков стоял у самого края и смотрел вниз, в чёрную щель, откуда тянуло холодом и стоячей водяной затхлостью. Он ничего не видел там — темнота да близкий мокрый блеск на глубине, где кончался свет и начиналась вода. Но он смотрел долго, дольше, чем нужно, чтобы просто взглянуть, потому что за этой чёрной водой он видел то, чего не видел стоявший рядом Костромин.

Он видел цепь.

Эта вода стояла между ним и весной. Не прямо — обходом, через вещество, которое лежало тут, внизу, под чёрной толщей в полтораста с лишним метров, в затопленных горизонтах, и которого стране не хватало острее хлеба. Марганец. Волков не был металлургом, но пехотинцем был, и знал руками, не из книг: марганец — это сталь, а сталь эта — та, что идёт на броню и на стволы. Без него сталь хрупка, колется, не держит удара. Он вспомнил, как в той, прежней жизни его самого хранила и подводила эта сталь: то держала осколок,