от этих ушей зависит больше, чем Свиридов думает, что за этими пятнадцатью моторами стоит нечто, ради чего вся страна кладёт годы, — но не сказал. Нельзя было. Он сказал другое, короткое, чего настоящий Сталин, наверное, мотористу бы не сказал:

— Слушайте хорошо, Свиридов. От вашего слуха зависит больше, чем я вправе вам объяснить. Больше, чем вы думаете. Поверьте на слово.

Свиридов посмотрел на него внимательно — и не переспросил. Он был из тех, кто, всю жизнь работая руками, чует, когда рядом происходит большое и страшное, чего им не говорят. Он только кивнул, коротко, по-заводски, и снова взялся за ветошь.

Уезжал Волков ночью. Завод за спиной дышал в мороз паром и дымом, ревел серией, догонял на дальнем стенде последний мотор из пятнадцати. Всё было сделано правильно. Машина будет. Моторы будут — не серийные, а отборные, перебранные, выслушанные ухом, которого не заменит прибор. Груз будет. Оставалось последнее и самое трудное, о чём он думал всю дорогу обратно, глядя в зашторенное окно на летящую мимо тьму: кто-то должен сесть в эту машину, с этими пятнадцатью отобранными сердцами, и повести её туда, откуда, как честно сказал Голованов, можно не вернуться, — не от вражеской пули, а просто оттого, что не хватит, чем дышать, на обратном пути.

Моторы отобрали лучшие. Их выслушали так, что ровнее не бывает. И всё-таки самый здоровый мотор, дышащий во сне без запинки, давал только шанс — не обещание. Свиридов сам это сказал: раньше, но не всегда. И в зазоре между этим «раньше» и этим «не всегда» помещалось всё, чего Волков не мог отдать ни стенду, ни уху: те несколько человек, что сядут в машину, и та тёмная безлунная ночь, которую придётся ждать, и тот ветер, который или поднесёт их домой, или не поднесёт.

Он вёз обратно в Москву не облегчение — ещё одну строку в своём внутреннем счёте. Сто девять моторов, задержанных на заводе. Машины, что ждали их на фронте лишнюю неделю. Оглохший за месяц Никаноров. Свиридов с его ветошью и слухом. Всё это стоило за пятнадцатью сердцами, которым выпало понести под чужое небо то, о чём знал он один. Счёт был оплачен — оплачен ими, теми, кто ревел стендом в дальнем пролёте; он только подписал, и приехал взглянуть, и увёз с собой их лица, чтобы не свести их к безымянной строке в приказе.

За окном летела февральская тьма. Где-то позади, в Перми, догорал на стенде последний из пятнадцати — дышал ровно, как здоровый человек во сне, и старый моторист, склонив голову, слушал это дыхание и не знал, для чего оно, и хорошо, что не знал.

Глава 39

Вода

Шахту звали «семёркой», и она была полна воды до третьего горизонта. Костромин узнал это не из бумаг (бумаг не было, немцы жгли их организованно), а по звуку. Он подошёл к устью ствола в первое же утро, ещё не сняв шинели с дороги, лёг животом на промёрзшую бетонную закраину и крикнул вниз. И ствол ответил ему не эхом, каким отвечает пустая труба, а тем глухим, коротким, сытым звуком, каким отзывается колодец: голос ушёл вниз, ударился о воду близко, гораздо ближе, чем должен был, и вернулся мокрым. Костромин полежал так с минуту, слушая, и по времени, за которое звук сходил вниз и возвращался, прикинул, не доставая ничего, кроме собственной головы: метров сорок. Ствол глубиной за двести — залит на сто шестьдесят. Немец утопил её почти доверху.

Он поднялся, отряхнул с шинели снег и иней и пошёл смотреть остальное, уже зная, что остальное будет таким же.

Копёр над стволом был взорван — не свален, а именно взорван, аккуратно, в двух местах, чтобы упал внутрь и лёг поперёк устья, загородив его собой. Тот, кто это делал, знал горное дело: не просто разрушил, а сделал так, чтобы разрушенное мешало восстанавливать. Клеть сорвана и брошена в ствол — она где-то там, на дне, под сто шестьюдесятью метрами воды, вместе с оборвавшимся канатом. Насосную станцию не тронули взрывом, но выпотрошили: сняли двигатели, забрали, что можно увезти, а что нельзя — залили водой и разбили кувалдой уже по мёртвому. Подстанцию сожгли. Провода сняли на медь. От электрического хозяйства рудника остались столбы да фарфоровые чашечки изоляторов на них, целые, чистые, ненужные.

Костромин обошёл всё это к полудню и сел на обломок копра, и закурил, и стал думать не о том, как всё плохо (это он уже знал), а о том, с чего начинать, когда всё плохо разом.

Он был горный инженер, откачник, из тех, кого война сделала не строителем, а воскресителем: тридцать лет учился и работал, чтобы руду доставать, а последние два года только и делал, что вытаскивал из-под воды то, что затопили — свои при отходе в сорок первом, чужие при отходе в сорок третьем. Он научился читать затопленную шахту, как доктор читает больного, которого нельзя раздеть: снаружи, по косвенному, по звуку, по тому, как стоит вода в соседних выработках. И то, что он читал в «семёрке», говорило ему простую и тяжёлую вещь: тут не на недели. Тут на месяцы.

Потому что откачать сто шестьдесят метров воды из ствола — это не вычерпать колодец. Это поставить насосы, которых нет. Дать им ток, которого нет, — станция сожжена, а без неё насосы просто железо. Вода в шахте не стоит смирно: её держит не только ствол, её питают горизонты, трещины, водоносные пласты, вскрытые за десятки лет работы, и, пока качаешь, она подтекает со всех сторон, и первые недели ты качаешь, а уровень стоит на месте, потому что откачал ровно столько, сколько натекло. Есть перелом — точка, за которой убыль начинает обгонять приток, и вода наконец трогается вниз, медленно, по сантиметрам в сутки. Но чтобы дойти до этого перелома, надо сначала пережить недели, когда кажется, что качаешь впустую, и когда всякий, кто стоит над стволом и не понимает в этом деле, спрашивает тебя каждый день, почему вода не уходит, и в голосе у него растёт подозрение, что ты либо не умеешь, либо тянешь.

А начальство будет стоять над стволом каждый день. Костромин это знал наверняка: он уже понял, что это за шахта и почему прислали именно его, откачника, а не просто восстановителей.

Это была марганцевая шахта — одна из тех, что рассыпаны по бассейну вокруг Никополя, в стороне от