Он докурил, затоптал окурок каблуком в снег и пошёл искать, где тут можно погреться и с кем поговорить: железо железом, вода водой, а первым делом на мёртвом руднике надо найти живых, тех, кто тут был при немце и остался, и узнать у них то, чего не расскажут ни бумаги, ни звук в стволе.

Живых нашлось немного, но нашлись.

В посёлке при руднике, в единственной уцелевшей от пожара половине барака, жили те, кого не угнали и кто не ушёл: старики, бабы, дети да несколько мужиков — таких, каких на фронт не берут, по увечью или по годам. Они встретили Костромина настороженно, как встречают всякого приезжего с портфелем, не зная ещё, кто он, с чем и надолго ли, и оттаяли не сразу, а когда он, вместо того чтобы спрашивать бумаги и списки, спросил про воду: когда затопили, как, при них ли.

При них. Старик по фамилии Гнатюк, бывший при руднике то ли сторожем, то ли смотрителем ещё с довоенных, а при немце — тем же, только без жалованья, рассказал, сидя на своих руках, чтоб не дрожали:

— Весной топили, как погнали их на запад. Не сразу — они сперва думали удержаться, качали ещё, руду брали. А как понял ихний инженер, что не удержат, — так за неделю всё и порешил. Инженер у них был по нашей части, горный, из австрияков, что ли, немец не немец, а по-нашему полсотни слов знал. Ходил тут, как хозяин. Он и распорядился топить.

— С толком топил? — спросил Костромин.

Гнатюк посмотрел на него — понял вопрос, оценил, что приезжий не зря его задал.

— С толком, — сказал он невесело. — Насосы сперва сам осмотрел, что снять — снял, что не увезть — велел бить. Клеть в ствол пустил, канат обрубил. Копёр рвал сам, закладку ставил — я видел издали, не подпускали. И воду не просто пустил, а по уму: открыл, что надо, закрыл, что надо, чтоб натекло быстрей и глубже. Он эту шахту знал. Он тут при немце два года хозяйновал, каждый ходок облазил. А напоследок, сказывали, ушёл в Никополь мосты рвать — у сапёров, что держали переправы до последнего, он и был за старшего. Топил не абы как — топил, как топит тот, кто сам бы её и поднимал, а раз не ему — так чтоб и другим не досталось скоро.

Костромин слушал и ловил себя на нехорошем, почти стыдном чувстве: на уважении. Тот, кто топил «семёрку», был не вредитель, крушащий сослепу, а мастер его же ремесла, работавший грамотно и зло, и всё, что он, Костромин, будет тут делать месяцами, — это разгадывать и переигрывать работу другого горного инженера, такого же, как он сам, только по ту сторону. Они не встретятся никогда. Но всю зиму они будут спорить — через воду, через сто шестьдесят метров чёрной стоячей воды, — один тем, как утопил, другой тем, как поднимет.

— А фамилию его не знаешь? — спросил Костромин, сам не зная зачем.

— Кто ж их по фамилиям, — пожал Гнатюк плечами. — Пальца у него не было, среднего, на правой. Говорили, свой же и оторвало, когда где-то шахту рвал. Инженер, а без пальца. — Старик усмехнулся сухо. — Вот и вся его фамилия.

Костромин кивнул и больше не спрашивал. Беспалый горный инженер из австрияков, топивший грамотно, — так топит лишь тот, кто сам бы и поднимал. Этого было довольно. Этого было даже слишком — теперь у воды в стволе появилось лицо, а Костромин не любил, когда у работы появлялось лицо: с лицом трудней.

Одно ещё он выспросил у старика, под конец, — как рудник брали. И Гнатюк, помрачнев, рассказал: тяжело брали. Немец за эти дыры в земле держался так, будто они золотом набиты, а не залитой пустотой, — и положил тут наших много. Был командир, фамилией Пантелеев; так он за эти самые шахты роту умыл — шестьдесят человек, говорили, за неделю. Взяли. А взяли — что? Воду взяли. Пустые затопленные стволы, за которые заплачено шестьюдесятью жизнями, и в которых теперь ему, Костромину, месяцами гнать эту воду вниз, чтоб выяснилось наконец, ради чего платили.

Вот это было хуже беспалого немца. Немец — противник, с ним хоть спорить интересно. А шестьдесят человек, легших за право качать воду, которую ещё качать и качать, — это была не задача, это был счёт, предъявленный лично ему: подними, инженер, чтоб те шестьдесят легли не зря. И этот счёт давил тяжелее ста шестидесяти метров воды.

Вечером он сел и стал считать по-настоящему, на бумаге, при свете коптилки: электричества в посёлке не было, как не было его теперь во всём этом краю, вырванном из-под немца вместе со всеми его столбами и проводами.

Считал он не деньги и не тонны. Считал время и силу.

Сто шестьдесят метров воды. Приток — точно не узнать, пока не начнёшь качать, но по такой шахте, по таким горизонтам — большой, паводковый край, Днепр близко. Значит, мало поставить насос — надо поставить насосов с запасом, вдесятеро против того, что кажется на глаз, чтобы перекрыть приток и ещё осталось на убыль. Насосы — большие, ставные, погружные, каких на всём освобождённом юге по пальцам, потому что свои утопили в сорок первом, а немец добил в сорок третьем. Ток. Насосу нужен ток, много тока, а станция сожжена и подстанция сожжена, и ближняя живая линия — Костромин не знал где, но чувствовал, что далеко, за десятки вёрст, и что тянуть её сюда — отдельная работа, не меньше самой откачки. Люди. На откачку, на монтаж, на восстановление копра, на всё — руки, а рук нет: мужики на фронте, в посёлке одни старики да бабы да дети.

Он сидел над своим листком, где столбиком стояли эти четыре слова — вода, насосы, ток, руки, — и понимал, что каждое из них само по себе есть отдельная война, и что ни одну нельзя выиграть без остальных трёх. Насосы без тока — железо. Ток без насосов — провода в никуда. И то и другое без рук — мёртвые вещи, лежащие на снегу. А над всем этим — вода, которая не ждёт, которая, пока ты собираешь три остальных, тихо стоит в стволе на своих ста шестидесяти метрах и подтекает, подтекает, готовая свести на нет любой недостаточный труд.

И самое злое: всё это — ради вещества, которого тут, под водой, в затопленных