предположениями наводя коллег на мысль тщательно отделять больных от здоровых, а также прогонять и в больших количествах убивать крыс, поскольку те переносят блох, на которых скачет смерть – с большим успехом, словно это Мы вооружили ее и отправили на войну.

Тем не менее Мы не спасаем поселенцев на каких-либо планетах без оснований и предельных ограничений (до достижения всех уровней цивилизационного развития). И еще ни разу и уж ни в коем случае ни на одну цивилизацию, пусть даже самую жалкую, много веков или даже тысячелетий прозябающую на низком уровне развития, безнадежно запутавшуюся и погрязшую в ненависти, насилии и глупости, Мы не шли войной, не устраняли и полностью не истребляли ее.

Мы смотрим, не изменяя.

Мы ведем протокол и ждем.

Мы держим наготове список цивилизационных требований.

Мы защищаем портал от исключительных случаев, находясь на посту во имя общего правила: возвысить вид может лишь то, что достигнуто всеми, из тьмы выводит только путь, освещенный на всем протяжении.

И вот, словно желая прислушаться к Нам и одновременно поиздеваться над Нами (а еще, будто они, подобно Нашему брату, могли распределять продолжительность своей жизни по разным временам и формам существования), европейские человеки стали культивировать ту строптивость, которую называли Возрождением. Поначалу они занялись studia humanistica[7], заново изучая языки утраченных высокоразвитых культур, считавшихся у них более просвещенными и значительными, чем их собственные темные времена. Тогда Нам и правда приходилось распутывать множество дел в солнечных островных государствах Средиземноморья. Мы помним, например, того дьявольски ловкого мужа из Сиракуз, чья внушительная математика исчислила количество песчинок, необходимое для заполнения шара его Вселенной, чтобы с помощью изобретенного им же цилиндрического винта он смог пробурить начиненную полость насквозь в Наши сферы. Когда на глазах у вражеского солдата он абсолютно невозмутимо вычерчивал деревянной палкой на сыром прибрежном песке точную геометрию запрещенного пересечения портала, Нам не оставалось ничего другого, кроме как применить ultima ratio[8]. Мы внушили хитроумному наглецу прикрикнуть на стоящего перед ним с мечом в руках вражеского солдата, чтобы тот ни в коем случае не повредил его дерзкий чертеж – Noli turbare circulos meos![9] – и это была в определенном смысле квадратура параболы…[10]

Современникам Иеронима еще придется кое-чему научиться, чтобы с помощью, так сказать, водоотливного насоса заново переведенных ими трактатов резко подняться до уровня того крайне находчивого сицилийца. Но вскоре они переложили на свои бытовые языки их важнейшее так называемое Святое Писание, так что каждый умевший читать мог черпать из него собственные истории и заповеди, и многие стали без посредников или заместителей напрямую общаться с пульсирующим вакуумом, который они называют БХОГ!ОМ (и который в определенном смысле связывает их с Нами, поскольку и Нам еще знакомы такие умозрительные рассуждения, пусть даже в их основе лежат многомерные гордхие!вы мысли, видимо кажущиеся человекам чудовищными). Нет нужды подчеркивать, что Мы не чиним никаких препятствий их религиям, каковые в большинстве своем исходят из безумной идеи, будто их планета занимает в мире центральное положение, и загадочным образом чересчур много внимания уделяют использованию половых органов и орудий убийства. Мы лишь наблюдаем за тем, в какой мере эти религии способствуют улучшению условий для того, чтобы вид смог достичь десяти уровней цивилизационного развития. Нужно сказать, что влияние в этом вопросе неоднозначное. При известных обстоятельствах религиозные писания человеков, вероятно, могли бы попасть в их разнообразные райские кущи, а вот их читатели, проповедники и авторы – далеко не всегда.

То сильное беспокойство, в которое впали человеки во времена Иеронима, тревожило Нас, но дарило и минуты, когда Мы весело качали головой. Они усердно печатали книги, они изобрели черный порошок и тут же применили его самым ужасающим образом: в винтовках на суше и в пушках новых быстрых кораблей, на коих они исследовали дальние участки водной поверхности своей планеты. Начали они и возводить все более высокие и величественные здания, все искуснее считать, смелее рисовать и скрупулезнее изучать. Само по себе человеческое существо, самовлюбленно разглядывая себя в зеркале, уже видело себя не бедным пропыленным пилигримом, viator mundi[11] (скромность, которая Нам еще импонировала), а бесподобно сияющим faber mundi, творцом мира. (Когда громко провозгласили этот девиз, коллеги с астрозоологического факультета смеялись до упаду.) Хотя много работы (и удовольствия) Нам доставляли кое-какие uomini universali[12], терзавшие свой мрамор в Северной Италии и покрывавшие провидческими картинами купола церквей и холсты или придумывавшие хитроумные машины из дерева, железа и кожаных ремней, Мы часто возвращались на север Европы. Для Наших целей – прежде всего, препятствовать неуместно ранней вседозволенности – оказался отнюдь не бесполезным тот поразительный, непомерный, глубоко укорененный, охвативший миллионы душ страх смерти, который держал в когтях этот, казалось бы, столь триумфальный и героический век, словно тот при всем подъеме и высоте державного полета гораздо острее воспринимал опасность падения и гибели, чем считавшиеся преодоленными темные времена до него.

И как раз здесь, в заботливом устрашении, Мы видели большой, уникальный потенциал живописца из Босха. В его плоском, болотистом, изборожденном канавами, каналами, заводями и промоинами мире развилась неимоверная деловая активность. В нидерландских городах переходили из рук в руки ткани, меха, воск, серебро и медь. В торговых конторах возвышались горы мешков и бочек со специями из Азии и Средиземноморья, из Индии и Африки, с золотом и слоновой костью, мускатом, перцем, сахаром, имбирем и сельдью. Вверх по Рейну в Нидерланды и Брабант поступали вино и зерно, шелк и стекло, благородные меха и хрусталь. Нагромождай и перемешивай все это добро в картине – и вот ты уже оснастил чудесный корабль дураков или пышный шатер порока, а на корабле или в шатре кутилы и сластолюбцы, бражничая, низвергаются прямиком в пасть преисподней. Наш мастер Иероним, как никто другой, показывал им, какие муки их ожидают, если они не будут сдерживать себя и вести благопристойную, посвященную Богу жизнь, как он сам, его Алейт и влиятельные знатные особы его Братства. Предающихся пороку насаживали на вертелы черти, пожирали птицы, зайцы подвешивали их за ноги, демоны вскрывали им шеи, драконы заталкивали их в бочки, полные змей. Их вешали, четвертовали, колесовали, поджаривали и сжигали, изрубали на куски и изрыгали, засовывали в болота, в пасти и громадные анусы.

3

К внезапному появлению Манфреда на курсах французского языка Сабина отнеслась хорошо. Из этого Мы можем заключить, что возымели действие те улучшения, что Мы произвели в Нашей колымаге или, лучше сказать, в