он не оставлял меня одну. Но гордость, жалкие остатки моей прошлой жизни, не позволила мне этого сделать.

— Спасибо, — прошептала я, не поднимая глаз.

— Не стоит, — его тон был сухим. — Считайте это платой за… булочки. А теперь мне пора.

Он начал отодвигать свой стул. Движение было резким, окончательным. Все. Сейчас он встанет и уйдет, растворится в серой мороси этого города, и я останусь совершенно одна.

Именно в этот момент за соседним столом, где сидели двое седобородых стариков, раздался скрипучий, недовольный голос:

— Вода! Клянусь бородой моего деда, это не похлебка, а подкрашенная дождевая вода!

Второй старик, поменьше и покруглее, тяжело вздохнул.

— А чего ты ждал, Клаус? Чтоб тебе принесли утку в яблоках? Горох в этом году и тот вырос размером с блоху. Скажи спасибо, что хоть это есть.

Я невольно прислушалась. Их разговор был единственным, что отвлекало от шума моего собственного рушащегося мира. Граф тоже замер, его рука застыла на спинке стула.

— Спасибо? — проворчал первый, Клаус. — Я помню времена, Эрих, когда в это время года столы в тавернах ломились! Когда воздух пах не гнилью и сыростью, а печеными яблоками и корицей! Помнишь?

— Как не помнить, — голос Эриха потеплел, наполнившись ностальгией. — Осень… Настоящая осень. Когда листья на деревьях за одну ночь становились золотыми и багряными, а небо было таким синим и высоким, что глазам больно. А солнце… теплое, ласковое.

Я подняла голову и посмотрела на них. Двое стариков, сгорбившихся над своими мисками, и в их словах было столько тоски по ушедшему миру, что у меня защемило в груди.

— Праздник Урожая, — выдохнул Эрих, и само это словосочетание прозвучало как заклинание. — Великий Праздник Урожая. Вот когда была жизнь!

Клаус хмыкнул, но на этот раз в его голосе не было злости, только глубокая печаль.

— Да уж. Ярмарка на всю площадь. Ленты, музыка. Соревнования лесорубов. А пирог? Помнишь Главный Пирог, Эрих? Его пекли всем городом, и каждая хозяйка добавляла что-то свое. Он был таким огромным, что его везли на специальной телеге!

— А вкус… — Эрих прикрыл глаза, словно пытаясь воскресить его в памяти. — Сладкий, пряный, с лесными ягодами и медом. Казалось, ты ешь саму осень, саму щедрость нашей земли.

Я слушала, затаив дыхание. Я смотрела на свою серую похлебку и пыталась представить этот пирог, эту ярмарку, эти краски. Это было похоже на сказку, не имеющую ничего общего с той реальностью, что окружала меня.

— А волшебство? — вдруг понизил голос Клаус, наклоняясь к своему собеседнику. — Ты помнишь волшебство, старый друг?

Я заметила, как напрягся граф. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край стола.

— Разве такое забудешь, — прошептал Эрих. — Когда вечером зажигали тыквенные фонари… сотни фонарей! И они светились не просто светом свечи, а каким-то своим, внутренним, теплым светом. И казалось, что сами звезды спустились на нашу площадь. Дети говорили, что в них живут осенние духи.

— А музыка! — подхватил Клаус. — Старые песни, которые заставляли землю под ногами вибрировать. Говорили, если петь от чистого сердца, урожай на следующий год будет еще богаче.

Они замолчали, и в этой тишине чувствовалась вся тяжесть их утраты. Они говорили не просто о празднике. Они говорили о потерянном рае. О жизни, полной цвета, вкуса и чуда.

Я украдкой посмотрела на Аларика. Его лицо было непроницаемым, но взгляд был устремлен в одну точку, куда-то сквозь стену таверны. В его глазах я увидела такую бездну тоски, что на мгновение забыла о собственном горе. Эта боль была ему знакома. Она была его болью.

— И куда все делось? — спросила я, сама не ожидая от себя этого. Мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все.

Старики обернулись и уставились на меня. Граф медленно повернул голову, и его взгляд пригвоздил меня к стулу своей тяжестью.

— А вы, милая, не здешняя, видать? — спросил Эрих, с любопытством разглядывая меня.

— Не здешняя, — подтвердила я.

— Все унес дождь, — коротко и зло бросил Клаус. — Пришли дожди, и все закончилось. Урожай стал скудным, земля — кислой. Какое уж тут веселье, когда в погребе пусто, а дети кашляют от сырости?

— Магия ушла, — добавил Эрих еще тише, будто боясь, что его услышат не те уши. — Сначала по капле, а потом и вовсе иссякла. Фонари перестали светиться, листья стали просто буреть и опадать. И песни… песни больше не работали. Люди пытались праздновать по привычке год, другой. Но это было лишь жалкое подобие. Радость была фальшивой. И вскоре все просто… сдались.

Он махнул рукой, обводя унылый зал таверны.

— Вот что осталось. Похлебка из дождевой воды и воспоминания.

Я молчала, переваривала услышанное. Это было ужасно. Ужасно не то, что они потеряли праздник, а то, что они потеряли надежду. Они сдались. Весь город сдался. Позволил серости и дождю победить.

Внутри меня что-то шевельнулось. Крошечный, едва заметный огонек протеста. Так не должно быть. Люди не созданы для того, чтобы жить в унынии и питаться воспоминаниями.

Я снова посмотрела на Аларика. Он все еще сидел неподвижно, но теперь я понимала причину его отшельничества, причину мрачности его замка и его души. Он был частью этой истории. Он, последний фон Штейн, нес на себе груз этого угасшего волшебства. Его предки, наверное, стояли в центре этого праздника, а теперь он прячется в своем замке от мира, который потерял краски.

Он отвел взгляд от стены и посмотрел на меня. И в этот момент я поняла, что не могу просто взять его деньги и пойти искать работу в прачечной. Не могу стать частью этой серой, смирившейся массы.

— А если… — начала я, и мой голос дрогнул, — если попробовать все вернуть?

Клаус расхохотался сухим, безрадостным смехом.

— Вернуть? Дитя, ты слышала, о чем мы говорили? Как ты вернешь солнце на небо? Как прикажешь земле родить, если она захлебывается водой?

— Но ведь дело не только в урожае, — я сама не понимала, откуда во мне эта уверенность. — Вы же сами сказали… дело в радости. В песнях. В свете фонарей. В том, чтобы делать что-то вместе.

Эрих посмотрел на меня с интересом. В его выцветших глазах мелькнула