по обе стороны от дороги, но они были… мертвыми. Редкие, чахлые колосья пшеницы или чего-то похожего на нее понуро склонялись к земле под тяжестью воды. Огромные лужи стояли прямо на пашне. Земля была темной, размокшей, словно уставшей рожать хоть что-то. Местами виднелись гниющие тыквы и какие-то корнеплоды, так и не убранные с полей.

— Что… что с землей? — прошептала я.

— Дождь, — коротко ответил Аларик. — Он идет уже несколько лет почти без перерыва. Земля устала. Она больше не может впитывать влагу. Все гниет.

Несколько лет. Я посмотрела на серое, беспросветное небо. Представить себе такое было невозможно. Жить годами без солнца, под вечным дождем.

Вскоре вдалеке показались первые дома. Это и был Янтарный Холм. Название звучало как злая насмешка. Не было в этом месте ничего янтарного. Серые каменные дома с темными, замшелыми крышами жались друг к другу, словно пытаясь согреться. Улицы были вымощены булыжником, но сейчас они превратились в сплошные потоки грязи.

И люди. Мы проезжали мимо редких прохожих, и все они были похожи друг на друга. Закутанные в темные, выцветшие плащи, с опущенными головами, они быстро семенили по своим делам, стараясь не поднимать глаз. Никто не улыбался. Никто не разговаривал. На меня и графа они бросали быстрые, испуганные взгляды и тут же отворачивались. Весь город словно находился в летаргическом сне.

— Они вас боятся? — спросила я тихо.

— Они боятся всего, что отличается от их серой повседневности, — ответил он. — А граф, который не покидал свой замок годами, — это событие.

Он остановил повозку на небольшой площади в центре города. Здесь было чуть оживленнее. Под навесом располагался рынок, но и он выглядел удручающе. На нескольких прилавках лежали жалкие кучки бледных овощей, какая-то рыба и мотки серой шерсти.

— Почему все такое… безрадостное? — не удержалась я.

Аларик посмотрел на меня. В его взгляде промелькнула тень той самой тоски, что я видела на лицах горожан.

— А чему радоваться, Анна? Неурожаю? Болезням от сырости? Тому, что дети уже не знают, как выглядит солнце? Люди забыли, что такое радость, потому что у них не осталось для нее причин.

Его слова ударили меня под дых. Я смотрела на этот спящий, унылый город, на его понурых жителей, и во мне впервые за все это время проснулось нечто большее, чем страх за собственную шкуру. Это была жалость. Глубокая, искренняя жалость. И еще… злость. Злость на эту несправедливость, на этот вечный дождь, укравший у людей свет.

— Но так не должно быть, — прошептала я. — Люди не могут так жить!

— Но они живут, — отрезал он. — Привыкают ко всему. А теперь идем. Нам нужно в таверну.

Он спрыгнул с повозки и, обойдя ее, подал мне руку. Его ладонь была сильной и холодной. Я приняла его помощь, и мы пошли через площадь, утопая в грязи. Люди расступались перед нами, как вода перед носом корабля, провожая нас молчаливыми взглядами.

Таверна под вывеской «Сонный кабан» выглядела не лучше, чем весь остальной город. Внутри было темно, пахло кислым элем, дымом и мокрой одеждой. За несколькими столами сидели угрюмые мужчины, тихо переговариваясь.

Наше появление произвело фурор. Все разговоры мгновенно стихли. Десятки глаз уставились на нас. На графа — со страхом и почтением. На меня — с откровенным любопытством.

— Граф фон Штейн! — к нам подбежал низенький, полный хозяин таверны, вытирая руки о фартук. — Какая честь! Чем могу служить?

— Нам нужен стол, — произнес Аларик. — И еды. Что у вас есть?

— Похлебка, ваша светлость! Гороховая! Очень сытная! И эль!

Аларик бросил на меня быстрый взгляд.

— Две похлебки. И чаю, если найдется.

Мы сели за стол в самом темном углу. Я сняла капюшон, чувствуя себя экспонатом в музее. Постепенно гул в таверне возобновился, но я чувствовала на себе постоянные взгляды.

— Итак, — начал Аларик, когда нам принесли дымящиеся миски с похлебкой. — Вот он, город. Здесь есть лекарь, который выслушает ваши истории о самодвижущихся повозках. Есть работа — в прачечной или на кухне в этой же таверне. Есть крыша над головой, если сможете за нее заплатить. Моя миссия на этом выполнена.

Он говорил так, будто ставил галочки в списке дел.

— Вы просто… оставите меня здесь? — спросила я, сердце снова ухнуло вниз.

— Я дал вам выбор, которого у вас не было вчера, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Я довез вас до места, где есть другие люди. Дальше вы сами. Я отшельник, Анна, а не благотворительная организация. Я не привык к гостям.

Я смотрела на него, на этого холодного, закрытого человека, и понимала, что он прав. Я для него — никто. Случайная помеха. Но после тех булочек, после его реакции… я надеялась на что-то другое.

— Спасибо, — тихо сказала я, ковыряя ложкой безвкусную похлебку. — За все.

Он ничего не ответил. Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как рушится моя последняя надежда. Он был прав. Дальше я сама. Одна в этом сером, промокшем насквозь мире, который забыл, что такое солнце.

Глава 9

Похлебка в моей миске остывала, превращаясь в серую, безвкусную массу. Я смотрела на нее, но видела лишь отражение своей собственной безнадежности. Граф Аларик фон Штейн, моя последняя соломинка, только что в вежливых, но неоспоримых выражениях объяснил мне, что дальше я поплыву сама. В этом безбрежном, холодном океане серости.

Он доедал свою порцию молча, методично, словно выполнял неприятную, но необходимую обязанность. Ни сочувствия, ни любопытства в его глазах больше не было. Только холодная отстраненность и явное желание поскорее избавиться от меня и вернуться в свою каменную берлогу.

— Я оставлю вам немного денег, — произнес он, нарушив тишину. Он полез во внутренний карман сюртука. — Этого должно хватить на комнату на пару недель и на еду. А дальше… — он замолчал, подбирая слова, — дальше вам придется проявить… изобретательность.

Он положил на стол несколько тусклых медных монет. Они звякнули об дерево с похоронным звуком. Это было оно. Конец. Прощальный жест. Холодная, безличная благотворительность.

Мое сердце сделало сальто и рухнуло куда-то в район ботинок. Я смотрела на эти монеты, и во мне боролись два чувства: унижение и отчаянное желание схватить его за руку и взмолиться, чтобы