их командирские, и тон повелительный, снисходительный такой, грубый. Я же не преступница!

— Плохо. Мне очень плохо. От вашей узколобости. В чем вы меня подозреваете? Даже не выслушали, а уже обвиняете, что я побирушка.

Я старалась говорить спокойно, правда, голос срывался и дрожал.

Пухлый мужчина выпрямился, а его высокий товарищ недовольно свел брови к переносице.

— У нас работа такая — обвинять и подозревать, устранять непорядок на вокзале и следить за подозрительными личностями. Так что не надо тут свое недовольство выражать. Притащили сюда детей под вечер, вот непременно вам ехать надо в пригород на последней электричке. А где вы раньше были?

— Извините, но мне кажется, это всё же не ваше дело, какие у меня планы на поездки.

Он совсем не видит берегов. Мало ли какая у человека ситуация. Что вообще за вопросы?

— Нет, не извиняю. Вы, гражданочка, очень подозрительная. Документов нет, выглядите странно, дети, может, еще и не ваши.

— Они мои! — вскрикнула я, поняв, что запахло жареным.

Может, надо было перед ними разрыдаться, а не права качать?

— Это уж нам не проверить. Так что направим вас в участок до выяснения обстоятельств, — отчеканил строгий мужчина, и меня повело в сторону.

— В участок? Зачем в участок? — просипела я, и в этот момент распахнулась дверь.

Тот, кто ее открыл, стучать не собирался. Он просто взял и резко дернул ее на себя. Зашел широким шагом и завис на мне взглядом. Потом глянул на детей. Достал корочки. И когда он их показал, я отмерла.

— Вы? — вскочила, заметавшись. — Как вы меня нашли?

— Доброго вечера, — меж тем здоровались полицейские с майором, а это был именно он.

По виду, он очень торопился. Если в первую нашу встречу отец моих детей показался мне вальяжным, ленивым хозяином жизни, то сейчас напоминал сурового воина, который явился по мою душу, преодолев ров перед крепостью и огнедышащего дракона.

Впрочем, пара безобидных геккончиков ожидала его и тут, но они совсем не препятствовали тому, что он хотел со мной сделать. А именно, забрать отсюда. Он так и сказал, будто я была его собственностью. Вместе с детками.

— Я ее забираю.

Нормально?

— Позвольте, — возмутилась я и бочком протиснулась между двумя полицейскими, чтобы встать под очи Северова: — Что значит забираете? Куда забираете?

Его густая бровь подпрыгнула вверх. Видимо, он от меня такой прыти не ожидал и смотрел теперь с недоумением. А я глядела на него и поражалась, до чего он высоченный.

— А вы хотите тут остаться? — уточнил, обегая меня взглядом.

— Тут? — я оглянулась, вернула взгляд на него. — Пока — да. Я хочу подождать, пока мне вернут сумку.

Мне хотелось быть твердой и решительной. И чтобы меня не принимали ни за дурочку, ни за побирушку, ни за несчастную жертву обстоятельств.

Но ничего не попишешь. В представлении Северова я была именно такой. Ведь, как говорится, первое впечатление — оно самое верное. А по первому впечатлению я для него была женой другого мужчины, который практически выбросил меня с детьми за ненадобностью.

И возможно, поэтому Северов был со мной не то чтобы груб, но и не церемонился. И вообще казалось, что сделал одолжение своим приездом, а мечтал оказаться в другом месте. По крайней мере, именно это я читала по его нетерпеливым жестам и нервному подергиванию щеки в ответ на мои слова.

— Сумку, — скрипнул он зубами и обратил свое внимание на полицейских.

— Да, у девушки, как она говорит, украли сумку.

— По мусоркам искали?

— Не успели, она попрошайничеством занялась.

— Ничего подобного! — возмутилась я. — Я никого не принуждала давать мне деньги просто так. Я часы продала. Денег всего лишь немного не хватало. Мне правда очень надо уехать. Если мы дальше продолжим пререкаться, я опоздаю на электричку.

Время стремительно убегало, и я уже понимала, что не успею ни на какую электричку. Ехать без документов и телефона — просто безумие. А если останусь здесь, то будет хотя бы шанс дождаться, пока полицейские смилостивятся и помогут мне найти сумку в одной из мусорок.

Но у Северова, кажется, были другие планы. Он глянул на меня, на переноски с детьми, а потом его серьезные глаза сосредоточились на мне.

— Вещи твои где?

Мое внимание на секунду замерло на том, что он перешел на “ты”, но я быстро проскочила этот факт и перешла к его вопросу.

— Мои вещи?

— Вещи, вещи, где твои вещи?

— В камере хранения. А что?

— Что-что? Ты не думаешь, что нам пора поговорить, Эля?

Глава 7

Эля

“Ты не думаешь, что нам пора поговорить, Эля?”

Обычно такие фразы ожидаешь услышать от второй половинки в момент кризиса в отношениях, но никак не от совершенно незнакомого мужчины во время черной полосы. А эта полоса и не думает заканчиваться. Так мало того, она еще и с уклоном оказалась. Вот я и мчусь по ней вниз, разгоняясь до бешеной скорости.

— Нам не о чем говорить, мужчина, я вас знать не знаю, — произнесла я как можно уверенней и расправила плечи.

Северов воззрился на меня недовольно, будто я посмела ему всю жизнь испортить.

— А я вот думаю, нам многое нужно обсудить, заодно и познакомимся, — сказал он мне, а затем обратился к своим коллегам: — Ну все, парни, вы никого не видели, ничего не слышали.

— А как же жалобы на гражданочку? Паковать надо, — вмешался в разговор тот страж порядка, что был поупитанней, и кивнул на меня.

А Северов в момент взбесился и кулаки свои мощные сжал.

— Я тебя щас так запакую, Рузанов! Забудь лучше, пока тебя самого не разжаловали! А то я могу и устроить! — гаркнул он так, что полицейский вытянул физиономию, прихлопнул рот и так и осел в кресло.

Да что за фрукт этот Северов? Даже коллеги его побаиваются. Может, и мне стоит?

И я поняла, что бояться мне всё же есть чего, когда он без спроса подхватил переноски с детьми, да так легко и умело, словно всю свою жизнь с ними управлялся, а потом размашистым шагом последовал на выход. И злость во мне всколыхнулась с новой силой.

— Куда? — рванула я переполошенно за ворюгой следом, только и успевая перебирать ногами. — Стойте! Да остановитесь же вы!

— Ну чего вот ты вопишь как потерпевшая? — обернулся он, чуть сбавляя шаг. Ноздри у него раздулись и скулы заиграли желваками. — Детей же разбудишь!

Ахнув в возмущении, я бросилась на него, как разъяренная медведица, защищающая своих