штатские! «Гестапо!»— пронеслось у меня в голове. Один из них заорал:

— Зимон?　

— Да, — ответил я.　

— Немедленно следуй за нами.　

— Да, но… моя работа, мои инструменты?　

Но меня уже схватили за руки:　

— Ни слова больше, не сопротивляться! Пошли!　

Мои товарищи озадаченно смотрели, как меня уводили.　

В то время как я мылся и переодевался, четверо гестаповских сыщиков обыскали мой шкаф. Они взломали замки соседних шкафов и перерыли их содержимое, но того, что искали, не нашли.　

Вопреки ожиданию перед заводскими воротами машины не было. Мы дошли до ближайшей трамвайной остановки и оттуда с первым же трамваем доехали до Вехтерштрассе.　

И вот тяжелые черные ворота захлопнулись за мной в третий раз. Формальности по приему прошли обычным, уже известным мне порядком; угрозы гестаповцев были на этот раз более серьезными.　

— Мерзавец! Теперь мы окончательно выбьем из тебя твои красные идеи!　

Затем я очутился в тесной камере со спертым воздухом.　

Меня терзала мысль: неужели моя нелегальная работа вызвала подозрения… Или в наших рядах оказался предатель? Очень скоро пришлось убедиться, что, к сожалению, последнее предположение оказалось правильным.　

Скрип ключа прервал мои размышления. Тюремный сторож крикнул:　

— Немедленно выходи!　

Длинным коридором мимо камер с крепкими решетками меня привели в комнату, которую я узнал с первого взгляда: это была так называемая звуконепроницаемая камера.　

Три гестаповских палача уже были здесь. Один из них сидел за пишущей машинкой. «Допрос», — пронеслось в голове. Вопреки ожиданиям они приняли меня подозрительно вежливо. Гестаповец Вильке, знавший меня по предыдущим арестам, произнес нечто вроде маленькой речи:　

— Мы знаем о вас почти все и ждем чистосердечного признания; отпираться не имеет смысла, это лишь ухудшит положение. Дайте показания, и вы получите справедливое наказание, после чего вас оставят в покое. Позднее от вас будет зависеть, станете ли вы настоящим гражданином нашего национал-социалистского государства!　

После такого вступления он предложил мне сигарету. Я с наслаждением сделал первую затяжку и только собрался снова взять сигарету в рот, как Вильке грубо крикнул:　

— Ну, начинайте!　

Я посмотрел на тонкие струйки дыма, спиралями подымавшиеся от сигареты, и пожал плечами; затем ответил как можно спокойнее:　

— Я ничем не занимался, господин следователь, право же совершенно не знаю, о чем идет речь.　

Толстый Вильке посмотрел на меня непонимающим взглядом, затем его челюсти задвигались, и он прошипел:　

— Так, так, ну тогда посмотрим!　

От сильного удара в нос я покачнулся и ударился о стену. В глазах помутилось. Я попытался закрыться рукой. Второй удар, на этот раз резиновой дубинкой, парализовал мою руку, которой я старался прикрыть лицо. Под градом ударов я перелетал как мячик от одного гестаповского палача к другому. Наконец один из них распахнул дверь, и я вылетел в прихожую, буквально на руки уже ожидавших меня тюремщиков. В голове трещало и гудело. Руки и ноги были парализованы. В то время как меня тащили, я услышал голос Вильке, прозвучавший как бы совсем издалека:　

— Приковать руки к ногам!　

Не помню, сколько часов провел я после этого первого ночного допроса на холодных мокрых плитах камеры. Скрюченное положение корпуса — руки были прикованы к ступням ног — затрудняло кровообращение и еще больше усиливало боль, разлившуюся по всему телу. Я даже не мог сжать зубы, ибо десны превратились в кровоточащую рану. К тому же в голове непрерывно стучало, как от ударов молота: что же будет дальше… Помимо физических страданий меня еще терзало сознание, что я нахожусь в полной власти этих извергов и бессилен что-либо сделать. «Сколько людей сегодня еще подвергнутся таким же мучениям!» — думал я в отчаянии.　

Не знаю, наступило ли уже утро, ибо свет в коридорах горел непрерывно, когда появился тюремщик и снял кандалы с моих ног. Он приказал мне встать. Со скованными руками, подталкиваемый сзади, я, качаясь, пошел по коридору. Первое, что мне бросилось в глаза, были четыре закованных в кандалы человека, стоявшие лицом к стене. Лишь потом я заметил группу гестаповских громил.　

Вильке крикнул:　

— Ну, теперь мы устроим очную ставку, мой друг! Вот твои сообщники!　

При этом он сделал жест рукой, затем крикнул:　

— Хеннинг, повернись-ка!　

Черно-синее лицо с совершенно заплывшими глазами. Это был мой товарищ по борьбе Руди Хеннинг.　

Вильке спросил меня:　

— Знаешь его?　

— Нет, не знаю.　

Тут же последовал удар в лицо.　

— Филиппи, повернись-ка ты!　

Лицо, покрытое кровоподтеками. Это был Курт Филиппи.　

И снова голос Вильке:　

— А этого ты знаешь?　

— Нет! — быстро ответил я.　

Вильке снова поднял руку, но не ударил.　

— Подожди, — сказал он ухмыляясь. — Сегодня ночью ты запоешь, как жаворонок! Уведите этого мерзавца!　

Ударом ноги он отбросил меня.　

Когда наступила ночь, Вильке приказал привести меня в звуконепроницаемую камеру; в ней сидели и два других палача. Вильке в течение нескольких секунд торжествующе смотрел на меня, наслаждаясь тем, что он держит меня, коммуниста, в своих руках. Затем заорал:　

— Где спрятан передатчик?　

Я ответил, что первый раз слышу об этом. Тогда на меня обрушился град ударов. После этого я снова несколько часов лежал в камере в скрюченном положении. В течение целой недели каждую ночь Вильке вызывал меня и неизменно обращался с одним и тем же вопросом. И каждый раз получал все тот же ответ, затем меня избивали.　

Возможно, Вильке постепенно понял, что таким способом он не достигнет цели, ибо однажды ночью изменил тактику. Он сделал попытку поймать меня врасплох.　

— Ты, собака, — прошипел он, — ты же сделал передатчик! Твой товарищ Филиппи дал об этом официальное показание, занесенное в протокол! Он не был таким толстокожим, как ты, глупая свинья! На, читай!　

Я действительно прочел это в протоколе и увидел подпись Филиппи. Это была его рука. Значит, он был предателем.　

Так как и после этого от меня не добились показаний, то Филиппи снова привели на очную ставку. Я молча смотрел мимо этого подлеца. Филиппи скулил:　

— Фриц, признайся же, тогда тебя также оставят в покое.　

— Я никогда не имел отношения к передатчику. То, что имеет в виду Филиппи, был отремонтированный мной радиоприемник. Больше мне нечего сказать.　

На этот раз меня не заковывали в кандалы в скрюченном положении. Ночные допросы также были прекращены, и я мог немного отдохнуть от мучений. После шестинедельного пребывания в этой гестаповской берлоге меня перевели в подследственную тюрьму на Элизенштрассе.

Глава шестая

В лейпцигской тюрьме «Элизенбург» я провел около месяца в строгой изоляции. А затем меня отвезли на «зеленой Минне»[8] к вокзалу и посадили в дрезденский