колотили до тех пор, пока мы не вбежали в большой, ярко освещенный двор.　

Один из охранников прорычал:　

— Построиться по пяти!　

Напуганные и еще шатаясь от побоев, мы бросились как попало выполнять команду; кто недостаточно быстро находил свое место, получал удар, от которого валился на землю.　

В конце концов построились, нас пересчитали. Оказалось двести человек.　

Под градом новых ударов мы устремились к покрытым брезентом грузовикам. Когда зверски избитые заключенные погрузились в машины, в каждую из них сели по четыре вооруженных до зубов штурмовика. Затем мы тронулись в путь. Куда? Никто этого не знал…　

Колонна грузовиков проехала через начавший просыпаться Лейпциг, но, закрытые брезентом, мы не могли видеть, в каком направлении лежит наш путь. Скоро удалось определить, что едем по шоссе. Шум моторов позволил нам незаметно для охраны тихонько разговаривать друг с другом. Все были функционерами, многие хорошо знали друг друга.　

Прошло около часа, когда грузовик резко затормозил и остановился. Послышалась команда:　

— Штурмовикам выйти из машин!　

Кругом был лес. От одного к другому передавалось шепотом:　

— Теперь они нас прикончат…　

Среди арестованных наверняка не было человека, у которого в эти секунды не были бы напряжены до крайности нервы.　

— Кому надо оправиться — выходи!　

Некоторые товарищи нерешительно вылезли из　

грузовика. Затем езда возобновилась. Многие из нас высказали предположение, что лес, в котором мы останавливались, находится за Бад Лаузик. Один из товарищей прошептал:　

— Нас везут в концентрационный лагерь.　

По его словам, во время допроса в гестапо он слышал, что такой лагерь должен быть организован где-то около Кольдица.　

И действительно, грузовики следовали в направлении первого в Саксонии концентрационного лагеря. Всех волновал вопрос: «Что нас ожидает?»

Глава третья

Вскоре грузовики остановились перед воротами Кольдицкого замка, построенного в XVII веке и расположенного на возвышенности. Раздалась команда:　

— Выходи из машин! Построиться по пяти! Рассчитаться!　

На этот раз обошлось без побоев. После того как начальник колонны удостоверился, что никто не сбежал, отворились большие тяжелые ворота.

Кольдицкие штурмовики уже ждали нас. Шестьдесят отборных громил, вооруженных стальными прутьями, кожаными плетями и резиновыми дубинками, были выстроены шпалерами. Нас должны были поодиночке прогнать сквозь строй. Это была настоящая охота: каждый из нас старался пробежать сквозь строй как можно быстрее, но никто из коричневых громил не хотел, чтобы от него ускользнул хоть один. Истерзанные, избитые до крови, мы должны были, пройдя это испытание шпицрутенами, снова построиться по пяти.　

Затем нас зарегистрировали, разбили на группы по тридцать — сорок человек и распределили по камерам замка, представлявшим собой совершенно запущенные дыры: пятна плесени величиной в квадратный метр на каменном полу, мокрые стены с обвалившейся штукатуркой, грязные, покрытые паутиной окна. Запах хлева и куриный помет, которым были загажены длинные проходы, заставляли думать, что здесь долгое время было помещение для скота и птицы. Мы получили метлы, ведра, тряпки и под надзором штурмовиков начали приводить новое жилье в сколько-нибудь сносное состояние. Из сарая во дворе замка товарищи притащили солому и разложили ее на полу. Каждому из нас выдали по два одеяла. Одно из них должно было служить простынею, другое — одеялом.　

На следующий день мы выбрали старосту, который отвечал за лагерный распорядок и поддерживал связь с охранниками-штурмовиками. Как только кто-нибудь из них входил в камеру, староста обязан был подавать команду: «Смирно!» В камере, куда я попал, стал старостой товарищ Густав Рейнгард. Наш Густав был известным в Лейпциге функционером КПГ. Еще в 1921 году, во время боев за заводы Лейна, он, как красный матрос, был членом совета солдатских депутатов. Естественно, что такой староста пользовался полным доверием всех заключенных. Позднее на нелегальной работе мне пришлось тесно сотрудничать с Густавом, и лишь тогда я по-настоящему узнал его. Когда мы вторично попали в руки гестапо, нас обвинили и осудили по одному делу.　

Режим в лагере был без сомнения более сносным, чем в полицейской тюрьме. Нам выдали карточки на табак, и заключенные могли по мере надобности выходить из камеры в коридор и курить. Было разрешено писать родственникам и получать от них деньги и продовольственные посылки. Что касается последнего, то, если кто-либо считал хоть сколько-нибудь возможным просить об этом своих близких, он использовал эту возможность. Ведь лагерное питание состояло из трех четвертей литра горячего, но постного супа, выдаваемого дважды, и фунта хлеба. Из отобранных у нас при аресте денег мы время от времени получали до десяти марок и могли на них заказывать из города сигареты.　

На второй день после прибытия в замок Кольдиц из Лейпцига приехали гестаповцы и возобновили допросы. Для избиения заключенных теперь использовались кольдицкие штурмовики.　

После допросов многие товарищи не возвращались в камеры. Убиты ли они или их отправляли куда-либо? Эта неизвестность терзала нас и заставляла каждого испуганно вздрагивать, когда штурмовики выкликали его имя. О том, что случилось с этими товарищами, я узнал однажды ночью. Вместе с двумя другими заключенными, Густавом Рейнгартом и Бруно Зэге, меня отвели в глубокий сырой подвал. Мы думали, что пробил наш последний час. И вот на скользких каменных плитах мы увидели труп одного из товарищей. Он был так изувечен, что его невозможно было узнать. Нам приказали положить труп в продолговатый ящик, отнести наверх и погрузить в уже готовый к отправлению грузовик. После этого один из штурмовиков завел нас в дежурную комнату и предупредил: «Если вы об этом разболтаете, вас ждет та же дорога». За это время мы хорошо узнали этих бандитов и не сомневались, что угроза будет приведена в исполнение; поэтому мы ни с кем не говорили об этом случае. В кольдицких застенках было замучено около 40 мужественных антифашистов.　

Оставшихся в живых заключенных подвергали всевозможным испытаниям, подтачивавшим их силы. Используя опыт прусской казармы, нацисты донимали нас придирками и всячески старались сделать нашу жизнь невыносимой. Они хотели растоптать нашу честь, растлить нас духовно. Однако в своем опьянении властью они не учли силы нашего духа.　

Одной из форм издевательств было ежевечернее пение во дворе замка. После переклички мы должны были до тех пор горланить нацистские песни, пока это не надоедало коменданту лагеря. Если становилось темно, то дирижер (им в течение долгого времени был товарищ Хариш, один из наиболее известных учителей-коммунистов Лейпцига) должен был «отбивать» такт с помощью зажженного электрического фонарика.　

Однажды во время переклички начальник лагеря Мюлих встал перед строем и