встретила меня с озабоченным лицом. За ужином она призналась, что постоянно находится в большой тревоге. Я постарался ее успокоить. Рассказал о событиях истекшего дня. Затем углубился в чтение газеты — тогда еще выходила «Зэксише арбейтерцейтунг». Мне бросился в глаза подчеркнутый красной чертой заголовок: «Решение о забастовке рабочих фирмы «Макс Ян». Другая статья была озаглавлена: «На Нонненштрассе штурмовиками убит железнодорожник». Еще одна статья: «Нападение штурмовиков на помещение профсоюзов в Цвенкау». Я молча протянул листок жене. Торопливо пробежав его глазами, она посмотрела на меня долгим безмолвным взглядом, ласково погладила мою руку и быстро вышла из комнаты.　

Немного погодя, она снова вошла. Я сидел у радиоприемника и слушал последние известия. «…И если бы даже нам понадобилось построить тюрьмы от Мюнхена до Берлина, мы уничтожим поджигателей, коммунистических выродков! Мои соотечественники…» Говорил Геринг, палач рабочих; я выключил приемник. Лиза сказала:　

— Ты же должен сегодня пойти на заседание.　

Провожая меня на лестнице, она крикнула:　

— Не задерживайся долго!　

На этом заседании были приняты важные решения, связанные с продолжением борьбы нашей партии в условиях нелегальности. Мы были полны решимости, несмотря на жесточайший террор, продолжать борьбу и оставаться верными призыву Эрнста Тельмана: «Усиливать борьбу против фашизма! Еще больше крепить единый фронт!»　

Вернулся я поздно, тихонько вошел в квартиру, чтобы не разбудить Лизу, и занялся приведением в порядок своих записей. Уже близилось утро, когда я наконец лег в постель и быстро заснул.　

Меня разбудил резкий звонок. Было половина пятого. Лиза также проснулась. Мы растерянно посмотрели друг на друга. Снова раздался звонок. В дверь стали колотить ногами. Наконец я открыл дверь и увидел дула направленных на меня пистолетов.　

— Быстро одеться! Пойдешь с нами! — прорычал один из штурмовиков.　

В дверь вошли два штурмовика и два агента сыскной полиции. Коричневорубашечники оттеснили меня к стене и пристально следили за мной. Двое других немедленно приступили к обыску квартиры. Я сказал:　

— Пожалуйста, одну минутку, моя жена еще одевается.

— Да что ты говоришь! — издевательски ухмыльнулись они и продолжали ворошить все вверх дном, но ничего не нашли.　

Прощание было торопливым. Со слезами на глазах жена сказала мне:　

— Будь мужественным.　

Я поцеловал ее.　

— Прощай, передай привет всем близким.　

Полицейская машина доставила меня в лейпцигское главное полицейское управление на Вехтерштрассе, где помещалась и штаб-квартира гестапо.　

Сначала: фотографирование, отпечатки пальцев, установление личности, раздевание догола, обыск.　

Два штурмовика схватили меня и повели слабо освещенными коридорами мимо множества дверей. Одну из них открыли, сильный толчок — и я оказался в ярко освещенной комнате.　

Резкий свет от мощной лампы бил в лицо, но все же можно было различить письменный стол и трех людей, сидящих у маленького столика. Быстро оглядевшись, заметил, что в комнате не было окон; тревожное чувство овладело мной. Начался допрос.　

— Ну, попался, красный подстрекатель! Теперь ты нам все расскажешь. Где оружие? Говори!　

Я спокойно ответил, что не имею никакого отношения к оружию и что, как депутат германского рейхстага и член муниципалитета, пользуюсь депутатской неприкосновенностью. Я потребовал немедленного освобождения, указав на то, что не нарушил конституции Германии.　

В ответ раздался оглушительный хохот. Один из гестаповцев подскочил и ударил меня по лицу, прорычав при этом:　

— Вот тебе твоя неприкосновенность, паршивая собака!　

Другой набросился на меня со словами:　

— Рассказывай, наконец, где спрятано оружие? И где находится ваше нелегальное руководство?　

Я молчал. Тогда последовал страшный удар между глаз, заставивший меня откинуться назад. Новый удар, нанесенный сзади по голове резиновой дубинкой, опрокинул меня на пол. Не дав подняться, меня так обработали ударами сапог, что перехватило дыхание и комната закружилась перед глазами. Когда мне все же удалось встать на ноги, один из гестаповских скотов снова заревел:　

— Функционер — и ничего не знаешь? Ну подожди, мы тебе развяжем язык!　

Сильный удар ногой отбросил меня через всю комнату в руки двух штурмовиков-охранников.　

— Увести. В одиночку! Надеть наручники! — услышал я как бы издалека приказ гестаповского громилы.　

Палачи тотчас же выполнили приказание. Обратный путь лежал через те же самые коридоры. Затем меня вытолкнули во двор и привели в старое мрачное боковое здание, в котором пахло гнилью. Это был так называемый «Бетховенский зал» лейпцигской полицейской тюрьмы. Всюду толпились вооруженные резиновыми дубинками штурмовики — новая вспомогательная полиция третьего рейха. Было семь часов утра. Меня отвели на второй этаж, в камеру двадцать девять.　

Сначала я был только рад, что меня наконец оставили в покое и что можно отдохнуть от побоев; ни о чем другом не думалось. Лишь когда слабый свет начинающегося утра проник через двойные решетки и железный козырек окна в камеру размером около двух квадратных метров, мне удалось понемногу привести в порядок свои мысли… Что стало с забастовкой? Кого еще взяли? Эти мысли не выходили из головы, в то время как взгляд механически фиксировал скудную обстановку камеры: откидную койку, маленький столик, откидную скамейку, вонючую жестяную парашу. Снаружи, приглушенные стенами и дверью, часто доносились звон ключей и крики, что придавало наступавшей затем тишине что-то зловещее.　

Мысли были заняты Лизой, когда дверь в камеру открылась. Одетый в коричневое, тюремщик вытаращил бараньи глаза и, многозначительно помахивая резиновой дубинкой, спросил:　

— Ты почему стучал?　

— Я не стучал.　

Он еще раз смерил меня взглядом и с грохотом захлопнул дверь.　

Вторично ключ заскрипел в двери в полдень. Другой сторож принес миску перлового супа и ложку. Он снял с моих рук наручники и сказал:　

— В твоем распоряжении десять минут!　

Встав в дверях, он стал ждать, пока я не выхлебаю горячий суп, а затем снова надел на меня наручники. Вечером мне дали два кусочка хлеба, кружку кофе и снова десять минут времени на еду. Ночь я провел на жесткой койке с закованными руками.　

В одиночестве проходили день за днем. Все больше и больше утрачивалось представление о том, что происходило за стенами тюрьмы, в бьющей ключом повседневной жизни. Много часов проходило в тревожных думах о жене, товарищах, о нашей борьбе и ее перспективах. Я всеми силами боролся против расслабляющего влияния тягостного одиночества.　

Так прошли три недели, в течение которых меня ни разу не вызвали на допрос. Но вот однажды ночью, в совершенно необычный час, в двери заскрипел ключ. Едва я успел соскочить с койки, как на меня заорали:　

— Живо, выходи! Да быстрей, быстрей!　

Тюремщики погнали меня вниз по лестнице во　

двор, затем в подвальное помещение. Впереди и позади меня я видел спешащих товарищей. Коричневые бестии, стояли на изготовку и резиновыми дубинками яростно нас колотили,