И заключенные должны были вскакивать со своих скамеек. Затем следовала команда:　

— Задраить люки!　

Это значило, что нужно было закрыть окна. Следовала новая команда:　

— Марш за переборки!　

Все должны были выбежать в коридор и повернуться лицом к стене. Иногда мы целый час стояли и слушали грязную брань. Бывало и так, что Хакш прибегал к рукоприкладству. Он предпочитал издеваться над нами по воскресеньям, когда согласно тюремному распорядку заключенным разрешалось использовать свой досуг для игры в шахматы, чтения писем и тому подобных занятий.　

Другого тюремщика мы называли «утка». Уже внешне он производил отталкивающее впечатление. Его мундир был всегда запачкан остатками пищи и покрыт грязными пятнами. Карабин, который носил каждый дежурный, все время сползал ему на брюхо. Время от времени он рывком вскидывал его на плечо, но стоило ему сделать несколько шагов своей вихляющей походкой (отсюда и прозвище «утка»), как карабин снова соскальзывал на брюхо.　

К разряду особо отвратительных тюремщиков относился штурмовик по прозвищу «запах проститутки». Это был тридцатилетний, всегда сильно надушенный тип, с печатью подлости на лице. С недоверчивым, подстерегающим взглядом, он непрерывно выискивал жертвы и сразу же доносил на них тюремному начальству. «Запах проститутки» часто доносил на тех, кто вел себя совершенно безупречно, утверждая, что они приветствовали его не по форме, вели политические разговоры или плохо работали. Всякий раз после его дежурства многие заключенные вызывались к начальнику тюрьмы и получали наказания.　

Другого тюремщика мы прозвали «шаровидная молния». Это был довольно безобидный малый. Он вечно спал. «Шаровидной молнией» его называли потому, что он был маленького роста и круглый как шарик, но меньше всего походил на молнию. Когда «шаровидная молния» дежурил, это был хороший день: мы могли заниматься чем угодно и вести политические разговоры.　

«Теперь вам, тварям, уже не удастся долго меня мучить», — думал я в последние недели перед освобождением. Меня занимал вопрос, что я буду делать на свободе. Много планов теснилось в голове, но ни один из них не принимал конкретных очертаний, кроме непоколебимого решения поступать, как и прежде, в соответствии с моими взглядами коммуниста.　

Подобные размышления не мешали мне заниматься политической работой среди заключенных. Именно в эти дни, когда нацистская военная машина одерживала одну победу за другой, особенно важно было поддерживать тех из нас, кто под влиянием шовинистического угара, проникавшего и в нашу тюрьму, начинал сомневаться в успехе правого дела.

Глава девятая

Наконец наступило 13 августа 1940 года — день моего освобождения. В новеньком, с иголочки, костюме, присланном мне женой, я сидел в камере для выходящих из тюрьмы в ожидании последних формальностей. Радостно возбужденный, я беспрестанно вскакивал и взволнованно шагал по камере. Картины будущего непрестанно возникали в моем воображении. Я не слышал, как открылась дверь: появившийся тюремщик приказал мне следовать за ним. Предстоял «прощальный визит» начальнику тюрьмы.　

Господин Рейнике принял меня в рабочем кабинете. Несколько минут он молча перелистывал бумаги, что породило во мне некоторое беспокойство. Затем с оттенком соболезнования сообщил, что я не могу быть выпущен на свободу, поскольку гестапо приказало препроводить меня в полицей-президиум Лейпцига. После небольшой паузы он добавил, что, как он полагает, там меня освободят. Было ясно: Рейнике отлично знал о том, что мне предстоит.　

После столь ошеломляющего сообщения меня отвели обратно в камеру. Вскоре появился полицейский и, несмотря на решительные протесты, надел на меня наручники. Меня отвели на тюремный двор, где стоял полицейский автомобиль. Как только я сел, машина тронулась в путь. Медленно закрылись тяжелые тюремные ворота. Меня привезли на железнодорожный вокзал Цвиккау, откуда в вагоне для заключенных доставили в Лейпциг.　

Поезд прибыл ночью. «Зеленая Минна» отвезла меня в полицей-президиум, где я был препровожден в камеру одиночного заключения.　

На следующий день меня привели к начальнику гестапо. Он предложил расписаться под приказом следующего содержания: «Фриц Зимон после отбытия наказания подлежит аресту и направлению в концентрационный лагерь, поскольку можно предполагать, что он снова займется деятельностью в целях и интересах запрещенной КПГ».　

Разумеется, я отказался поставить подпись на этом документе, сославшись на то, что это означало бы признание за собой новой вины. Начальник гестапо равнодушно пожал плечами и сказал:　

— Ну хорошо, если вы не распишетесь, то вас не выпустят из тюрьмы. Впрочем, мы можем вам кое в чем помочь, тогда вы будете более покладистым!　

Я слишком хорошо понимал смысл этих слов. Мгновенно вспомнилось все, что произошло несколько лет назад. Должен ли я снова подвергать себя пыткам и мучениям… Имело ли смысл отказываться от подписи?　

Начальник гестапо не спеша поднялся и угрожающе произнес:　

— Свидания ты так или иначе не получишь! Вообще будет лучше, если ты сразу повесишься, тогда избавишь себя от многого, да и нам будет легче. Живым тебе все равно не выйти из концлагеря!　

Этот негодяй злорадно наблюдал за действием своих слов.

«Неужели все было напрасно», — стучало в моей голове. Оттянуть конец! Оттянуть! Я подписал. После чего начальник гестапо заверил меня, что разрешит увидеться с женой до отправления в концентрационный лагерь. На этом разговор закончился, и я был отведен в камеру.　

Несмотря на мрачное настроение, вызванное мыслями о концлагере, во мне теплилась надежда. Завтра —15 августа, мне исполнялось 37 лет, и я рассчитывал наконец снова увидеть Лизу, поговорить с ней, вдохнуть в нее мужество, помочь ей выдержать новые испытания. Поймет ли она меня до конца, передастся ли ей моя вера в лучшее будущее?　

Я, конечно, не думал, что годы насильственной разлуки надломили жену, но она могла утратить веру в мое спасение. Действительно, что ждало меня? Оживало воспоминание о Кольдице. Оно дополнялось тревожными сведениями, которыми я располагал о концлагерях. Я вспоминал слова одного из товарищей:　

— Будь доволен, что находишься в тюрьме. В концлагере ты каждый день должен бороться за свою жизнь.　

И затем этот совет насчет самоубийства, данный мне несколько часов назад. Я не мог заснуть и с ужасом думал о том, что мне предстоит завтра, когда я увижу Лизу.　

Еще ничто не предвещало наступления нового дня, когда дверь камеры с грохотом распахнулась и раздалась грубая команда:　

— Подготовиться! Выходить немедленно!　

Выйдя в коридор, я не сразу определил, что происходило: яркий свет ослепил меня. Мне скрутили руки, и что-то звякнуло; холодная сталь замкнулась на суставах. Что это могло значить? Почему со мной вдруг стали так обращаться? И сразу кольнула мысль: убьют. Но этого не случилось. Меня вывели во двор и втолкнули в полицейскую