изверги обычно заставляли заключенных выстраиваться перед бараком, а затем проходили вдоль фронта, выбирая жертвы. Несчастных избивали с какой-то тупой, исступленной яростью. Самым изощренным садистом слыл «железный Густав»; его настоящая фамилия была Зорге. Он всегда надевал кожаные перчатки, чтобы не запачкать руки кровью заключенных. Его излюбленный прием заключался в том, чтобы свалить одним ударом кулака сразу нескольких заключенных. Если это удавалось, то физиономия Зорге светилась сатанинской радостью. Зорге только тем и занимался, что придумывал все новые и новые пытки. Товарищ Хельригель, работавший некоторое время в команде, которую возглавлял Зорге, как-то рассказал мне об одной особенно дьявольской выдумке этого зверя.　

Однажды «железному Густаву» попался на глаза политический заключенный, едва державшийся на ногах от слабости. По указанию Зорге был насыпан земляной холмик, на который посадили больного. Тогда эсэсовец собрал самых отпетых уголовных преступников и приказал им бросать в несчастного камнями и комьями земли до тех пор, пока тот, истекая кровью, не свалился замертво. «Железный Густав», смеясь, назвал эту казнь «памятником рабочему».

Глава одиннадцатая

Самая бесчеловечная и отвратительная жестокость процветала в бараке штрафной роты, находившемся рядом с еврейским бараком.　

Если в целом лагерная жизнь была медленным умиранием, то штрафную роту можно было назвать адом в аду. Туда могли направить заключенного за малейшее нарушение лагерного распорядка. Но бывало и так, что в нее попадали без всяких на то оснований. Штрафную роту называли также «командой смертников».　

Штрафники ежедневно проделывали двенадцатичасовую бессмысленную работу, истощавшую душу и тело. Заключенные, например, должны были непрерывно тянуть вокруг строевого плаца тяжелый, наполненный камнями железный каток, а сидевший на катке капо[11] время от времени колотил их палкой.　

Одна команда штрафной роты работала по очистке лагерных уборных. Я видел собственными глазами, как по приказу эсэсовского надзирателя заключенные должны были черпать жижу из уборной своими фуражками. Другая команда непрерывно перевозила умерших из морга и лазарета в крематорий.　

Все работы в штрафной роте производились с применением самых грубых методов принуждения. Зато дневной паек штрафников был урезан на одну треть, так что каждого из этих несчастных непрерывно терзал голод. Все это дополнялось систематическими истязаниями, которые для устрашения остальных заключенных производились публично и по любому поводу (например, заключенных подвешивали за связанные за спиной руки или избивали на специальной плахе плетьми).　

Многие заключенные, погибшие в штрафной роте, может быть, перенесли бы эти адские мучения, если бы они по крайней мере в бараке могли немного отдохнуть. Однако староста блока, специально для этой цели отобранный эсэсовцами, не позволял им отдыхать.　

В период моего пребывания в Заксенхаузене старостой блока был уголовный преступник Кранкеман. Мне иногда приходилось слышать предсмертные крики его жертв, когда он струей воды из шланга бил в грудь этих несчастных до тех пор, пока они не падали замертво. Кранкеман получал указания от эсэсовцев и выполнял их точнейшим образом. Во всех замыслах Кранкеману помогали два помощника по бараку, не уступавшие ему в извращенной жестокости. Когда Кранкеман получал от эсэсовцев указание прикончить кого-либо из заключенных, то он запирал их, иногда несколько человек сразу, в помещение, известное в лагере под названием «чулан для метелок». Это была каморка в два квадратных метра, без окон и с наглухо задраенной дверью. Заключенные умирали мучительной смертью от удушья. Других он умерщвлял, засовывая их головы в чан с водой. Третьих он ночью вешал на балке в уборной, а утром объявлял, что они покончили жизнь самоубийством. «Самоубийство», «ослабление сердечной деятельности» и «застрелен при попытке к бегству» — вот типичные объяснения причин смерти, которые давались родственникам убитых.　

Позднее, в 1942 году, когда меня уже не было в Заксенхаузене, я узнал от двух товарищей, которые были переведены в лагерь Нойенгамме в качестве переводчиков, что убийца и палач Кранкеман был перемещен в Аушвиц (Освенцим), но там его опознали заключенные и убили. Некоторое время спустя его труп был найден в выгребной яме при чистке уборной. Его судьи остались неизвестными. Лагерное начальство даже не пыталось их разыскивать.

Глава двенадцатая

Однажды мои друзья, уже давно находившиеся в Заксенхаузене, сказали, что меня собираются перевести в штрафную роту. Чтобы избежать этого, необходимо было непременно попасть в транспорт, через несколько дней отправлявшийся в Северную Германию для строительства нового лагеря.　

Товарищи, работавшие в канцелярии, сделали так, что однажды утром меня вызвали и приказали вместе с другими построиться на площади. Мне сунули немного сигарет, продуктов, и вот я уже стоял среди тысячи заключенных, готовый в путь. Транспорт — это слово имело в лагере зловещий смысл. Узники никогда не знали, куда их отправят. Они боялись, что на новом месте им будет еще хуже, и ломали голову над тем, что их ждет. Всегда теплилась надежда, что и там будут люди, с которыми можно найти общий язык.　

Нас затолкали в вагоны для перевозки скота. Началось путешествие в неизвестность. Большинство заключенных были поляки и чехи. В течение трех дней пути мы не получали пищи. В Бергедорфе, около Гамбурга, мы покинули вагоны и направились пешком в Нойенгамме.　

Этот марш означал для многих смерть: двести сопровождавших нас эсэсовцев без помех творили зверства. Они беспощадно колотили прикладами карабинов по головам заключенных, особенно шедших с краю. Начиналась беготня, ожесточенная борьба за места в середине колонны. И в этой спровоцированной сутолоке непрестанно раздавались выстрелы. Убитых и раненых мы должны были тащить с собой. Когда колонна вошла в маленькое село Нойенгамме, на улице не было ни одного человека. Все попрятались по домам, и лишь наиболее храбрые стояли у окон, о чем можно было догадаться по колышущимся занавескам.　

Так мы дошли до огромного болотистого поля, на котором строился лагерь. Около трехсот заключенных прибыли сюда за несколько дней до нас и возвели два барака и навес, под которым стояли две полевые кухни. Марш стоил нам двадцать убитых и шестьдесят раненых. Мы положили раненых на мокрую болотистую землю, и никто не мог оказать несчастным помощь. Многие из них наверняка остались бы в живых, если бы был перевязочный материал. Однако эсэсовцы бесстрастно взирали на страдания людей и рычали:　

— Так и должно быть! Это научит вас дисциплине!　

Когда настала ночь, холод заставил нас сбиться в кучу. Так под открытым небом мы пробыли до утра. Мой товарищ Рихард Лоренц, стуча зубами от холода, прошептал:　

— Слушай, Фриц, недалеко отсюда находится лагерь Эхтервеген, в нем не хуже, чем здесь. Но там