люди, удочерили ее. Теперь она – приемная дочь человечества. И именно вам я ее доверяю. Ваше отделение показало себя лучше прочих. Надеюсь, что вы лучшие не только в плане физической подготовки, но и нравственной. Позаботьтесь о том, чтобы она чувствовала себя здесь как в семье. Примите ее не только как товарища, но и как сестру. Я надеюсь на вас и рассчитываю, что вы не посрамите моей надежды.

Помолчав, контр-адмирал добавил:

– Н-да, насчет надежды вышел неожиданный каламбур…

В наступившей тишине не было ни улыбок, ни смешков.

– Но, полагаю, вы меня поняли. Так ведь, братцы?

– Так точно, господин контр-адмирал! – хором вырвалось из десятков глоток.

– Вот и чудненько. А ты… – он повернулся к стоявшей навытяжку Наде, – будь подружелюбнее с ребятами.

– Так точно, господин контр-адмирал!!! – От ее крика Орланди снова вздрогнул. – Будет исполнено!

Я видел, как напряглись его губы, сдерживая улыбку.

Несмотря на эту проникновенную речь, я боялся, что над Надей станут издеваться, травить ее по-тихому. Но, слава Богу, матросы оказались куда лучше, чем я о них думал. Они и впрямь ее приняли, помогали, заботились, гордились ею и, как ни странно, в каком-то смысле даже полюбили. Что, впрочем, было несложно, поскольку Надя никому не доставляла проблем.

По крайней мере никому из людей. При всем моем к ней расположении я не могу выкинуть из головы слова доктора Шкарбуля. Он сказал, что, если бы не вмешательство Нади, Кщжеаллогх мог бы выжить. Она нанесла хоть и небольшую, но все же новую рану организму, который и так изо всех сил боролся с предыдущей раной. И это стало последней каплей…

Не знаю, правда ли это. Надеюсь, что нет. И все же… все же было бы лучше, если бы Надя сначала дождалась его смерти.

Что же до матросов, то, узнав о беременности Нади, они наотрез отказались участвовать с ней в спаррингах. Ну как отказались – просто не сопротивлялись. В итоге ей пришлось тренироваться с роботами, и она достигла немалого мастерства в рукопашном бое, как я заметил, наблюдая за одной из ее тренировок.

Я ожидал активного неприятия Нади со стороны матросов, но оно пришло совсем с другой стороны, о которой я до этого и предположить не мог.

Богословский казус

Как я уже упоминал, на нашей базе имелся храм, который я посещал каждое воскресенье – Гемелл следил за тем, чтобы это было буквально каждое воскресенье, когда я не в экспедиции, благодаря чему запах воска и ладана однозначно ассоциировался у меня с этим днем недели. До появления на свет Драганы Лира тоже составляла мне компанию, несколько раз даже пела в хоре, и ее голос, чистый и высокий, разливался под сводами. А иногда я помогал в алтаре.

И вот однажды мы приходим в храм, а там Надя! И, конечно, она стала эпицентром всеобщего внимания. Взгляды прихожан буквально прилипли к ней. И не только прихожан, вот и алтарник-матрос, выходя со свечой, глаза таращит, и отец Варух в те моменты, когда к народу поворачивается, хотя и старается виду не подать, а все же нет-нет да и стрельнет взглядом в ее сторону. Певчие стоят на клиросе и на нее пялятся, а в перерывах между пением перешептываются да улыбаются.

И есть отчего: на ней традиционное русское платье в пол, а на голове платок белый повязан, булавкой заколот. И все это на четырехглазой неккарке!

– Это ты ее так нарядила? – спросил я шепотом Лиру, еле сдерживаясь от смеха.

– Кто же еще! – весело шепнула она в ответ.

Когда во время ектеньи Надя начала креститься правильно сложенным троеперстием, по храму прокатился гул удивленных бормотаний.

– А прийти ей сюда – тоже твоя идея?

– Нет, она сама захотела.

«Разговаривающим во время службы посылаются скорби!» – с укором напомнил Гемелл. Пришлось прервать разговор до конца литургии.

В принципе, с учетом страстного желания Нади интегрироваться в человечество ее интерес к нашей религиозной стороне жизни был неудивителен. Мне стало любопытно, во что выльется этот духовный эксперимент, и я решил занять позицию наблюдателя. Надолго ли хватит ее пыла?

Оказалось, что надолго. На службы она ходила регулярно, чем заслужила скупое одобрение Гемелла. Прихожане постепенно привыкли к ее виду и перестали глазеть. Разве что дети не могли скрыть любопытства. С ней стали заговаривать, знакомиться и улыбались уже не из-за диковинного внешнего вида, а по-доброму.

Но улыбались не все. Маргарита Ивановна, немолодая женщина, стоящая за свечным ящиком, наоборот, сурово поджимала губы при виде ее, а когда Надя подходила, чтобы взять свечи, шумно вздыхала, чуть ли не фыркала.

Пару месяцев спустя я вдруг увидел свечницу в нашем офисе. Маргарита Ивановна сказала, что пришла поговорить со мной, и я провел ее в кабинет.

– Ладно, Сергей Петрович, пошутили, и хватит, – решительно сказала она, усаживаясь напротив меня. – Пошутили, и хватит, я говорю.

– Пошутили про что? – вежливо спросил я, хотя уже догадался, о чем речь.

– Да вы и так уже догадались, – прозорливо ответила Маргарита Ивановна. – Я все понимаю, у вас тут важные вещи, наука и все такое, первый контакт, или какой он там у вас. Но вера наша – это не материал для ваших экспериментов, понимаете? Для нас это святыня!

А вот тут я не понял. Точнее, не сразу, но по мере того, как стремительным потоком неслась речь этой почтенной дамы, благоухающей церковными ароматами, до меня дошло.

– Вы думаете, что я подговорил Надю ходить в храм? – с удивлением спросил я. – Что это наш эксперимент?

– А что, не так, что ли?

– Нет! Она сама так решила. Сама захотела.

– Ну, как захотела, так пусть и расхочет!

Мне стал не нравиться этот разговор.

– Простите, вы что, запрещаете Наде ходить в храм?

– Я не начальство, чтобы запрещать. Но я пришла поговорить с вами как верующая с верующим. Вы же ходите на службы, причащаетесь. Неужели без веры?

– Я верующий.

– Значит, должны понимать.

– Понимать что?

Маргарита Ивановна придвинулась ко мне и отчеканила:

– Что этому. Не место. В храме!

– Почему?

– Потому что это – не человек.

– Да, но… даже кошкам можно. Надя не хуже кошки.

– Кошек в храм пускают, чтобы мышей ловили. Кошки не совершают крестное знамение, не ставят свечей и не ходят на огласительные беседы! Того и гляди это существо еще и креститься надумает!

Я был поражен. Наверное, из-за Гемелла я привык к мысли, что инопланетянин вполне может уверовать в христианство. Хотя поначалу это воспринималось совершенно