быстро, и каждый был наполнен интересными событиями. Он никогда в жизни не видел ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало его ослепительно прекрасную новую жизнь. Из жалкого кабачка он вдруг перенесся в роскошные апартаменты, его кормили невиданной пищей, красиво одевали и возили в дома, где собирался цвет парижской аристократии. Жизнь вдруг засверкала шелками и бриллиантами, засветилась яркими огнями и бросила его в окружение высокопоставленных лиц. Ему иногда улыбались дамы, чьи пальцы были унизаны кольцами и элегантные наряды которых источали тонкий аромат дорогих духов; светские львы в напудренных париках и туфлях на высоких каблуках, проходя мимо, иногда легонько щелкали его по голове. С ним даже иногда разговаривал монсеньор.

Парижский свет привык к присутствию пажа Эвона гораздо раньше, чем Леон привык к своей новой жизни. На него перестали смотреть с изумлением, когда он шел за спиной герцога, но он далеко не сразу перестал с восторгом озираться по сторонам.

К изумлению челяди Эвона, он продолжал боготворить герцога. Никто не мог его переубедить, и, если на кухне один из лакеев разражался раздраженной тирадой против хозяина, Леон яростно бросался на его защиту. Поскольку герцог запретил слугам хотя бы пальцем касаться Леона – разве что он сам им прикажет его наказать, – лакеи перестали выражать неудовольствие герцогом в присутствии его пажа, который чуть что хватался за кинжал. Камердинер герцога Гастон особенно не одобрял слепую преданность Леона: он считал, что слуге просто неприлично выступать в защиту хозяина, и многократно пытался убедить пажа, что уважающий себя слуга просто обязан ненавидеть герцога.

– Это смехотворно, малыш, – как-то сказал он. – Просто невообразимо, даже возмутительно. Так не положено. Герцог – это не человек. Его кличут Сатаной, и, видит Бог, он это заслужил.

– Я никогда не видел Сатану, – ответил Леон, уютно устроившийся с ногами в кресле. – Но, по-моему, монсеньор на него не похож. – Подумав, он добавил: – Но если он похож на дьявола, то мне тогда понравится дьявол. Мой брат говорит, что я порождение дьявола.

– Какой ужас! – воскликнула экономка, толстая мадам Дюбуа.

– Характер у тебя и впрямь дьявольский, – усмехнулся лакей Грегори.

– Нет, ты все-таки меня послушай, – настаивал Гастон. – Его светлость – жестокий человек. Кому, как не мне, это знать! Если бы он просто злился, все было бы хорошо. Если бы он запустил в меня зеркалом, я и бровью бы не повел. Чего еще ожидать от аристократа? Но герцог не таков. Он разговаривает тихим голосом – тише не бывает, прикрывает глаза, и от всего этого дрожь пробирает.

Он изобразил, как его пробирает дрожь, аудитория ему зааплодировала, и он продолжал:

– Ну, скажи, малыш, он хоть раз разговаривал с тобой, как с мальчиком? Он разговаривает с тобой, как с собакой. И восторгаться таким человеком может только недоумок!

– Я и есть его собака. Он хорошо обращается со мной, и я его люблю, – твердо произнес Леон.

– Вы слышите, мадам, – он хорошо с ним обращается! – воззвал Гастон к экономке, которая вздохнула и сцепила пальцы.

– Леон очень молод, – сказала она.

– Погоди, я тебе расскажу одну историю про герцога! – не унимался Гастон. – Ты знаешь, что он сделал три года назад? Ты видишь этот дом? Он красивый, он дорогой. Я служу у герцога шесть лет, так что, поверь мне, я знаю, о чем говорю. Три года назад он был беден. Весь в долгах, все имущество заложено. Но жили мы всегда одинаково – Элистеры по-другому не живут. Всегда в роскоши, но за этим великолепием были только долги. Я-то уж знаю. Потом мы поехали в Вену. Герцог, как всегда, играл по-крупному: так уж у них ведется. Сначала он сильно проигрался. По нему нельзя было сказать, чтобы это его расстроило, – улыбается, как всегда. Потом в игорном доме появляется молодой аристократ – богатый и веселый. Они садятся с герцогом играть. Герцог сначала проигрывает и предлагает увеличить ставки. Молодой человек соглашается. И проигрывает. Одну партию, другую – пока от его состояния ничего не остается. Исчезло как дым. Оно теперь принадлежит герцогу. Молодой человек разорен – у него не осталось ни су. А герцог уходит – все с той же улыбкой. Молодой человек потом дрался с кем-то на дуэли и выстрелил в воздух. Он не хотел жить в нищете и выбрал смерть. А герцог? – Гастон воздел руки. – Он приехал в Париж и на деньги этого молодого аристократа купил этот дом.

– Да, – вздохнула экономка и покачала головой.

Леон упрямо выставил подбородок.

– Ну и что такого. Монсеньор играет честно. А этот молодой аристократ был дурак.

– И ты так говоришь о таком скверном деле! Я тебе много еще чего мог бы порассказать. Если бы ты знал, за сколькими женщинами волочился герцог! Если бы ты знал…

– Сударь, – воскликнула экономка. – Не при мне!

– Прошу прощения, мадам. Ладно, больше не скажу ни слова. Ни слова! Но что я знаю, то знаю.

– К этому расположены многие мужчины, – серьезно сказал Леон. – Я таких видел предостаточно.

– И это говорит совсем еще мальчик! – воскликнула мадам.

Леон не обратил внимания на ее слова и посмотрел на Гастона глазами, в которых светилась мудрость повидавшего жизнь человека, так не вязавшаяся с его юным личиком.

– И каждый раз, – продолжал Леон, – по моему мнению, виновата была сама женщина.

– Нет, вы только послушайте этого ребенка! Да что ты об этом знаешь, малыш?

Леон дернул плечом.

– Может быть, и ничего, – ответил он.

Гастон нахмурился, глядя на него, и хотел еще что-то сказать, но тут вмешался Грегори:

– Скажи, Леон, ты сегодня тоже поедешь с герцогом?

– Он всегда берет меня с собой.

– Бедный, бедный ребенок, – шумно вздохнула мадам Дюбуа. – Это бог знает что.

– Почему? Я люблю сопровождать герцога.

– Я в этом не сомневаюсь. Но водить ребенка к Вассо и к Торкийе неприлично!

В глазах Леона заплясали веселые чертики.

– А вчера мы с монсеньором были в Мэзон Шурваль, – невинным голосом поведал он.

– Что? – Мадам чуть не упала с кресла. – Это уму непостижимо!

– А вы там бывали, мадам?

– Я? Да что ты говоришь. Неужели я пойду в такое место?

– Нет, наверно. Оно же предназначено для аристократов.

Мадам негодующе фыркнула.

– Оно предназначено для хорошеньких потаскушек с панели, – отрезала она.

– Мне они не показались хорошенькими. Размалеваны, вульгарны, громко говорят, не знают, что такое хорошие манеры. Но я не так-то много увидел. – Он наморщил лоб. – Мне кажется… мне кажется, что монсеньор на меня обиделся. Потому что он вдруг обернулся и сказал: «Дожидайся меня внизу!»