Переключив машину на более высокую передачу, я мчусь сквозь ночь прочь от нее, как будто у меня на спине обезьяна. И я еду в единственное место, которое поможет мне взглянуть на все по–новому.

В железнодорожный туннель, как сказал Хьюго.

Когда он это сказал, на меня нахлынули воспоминания, и я вдруг увидел себя таким, каким был много лет назад. Вне своего тела. Все было как в тумане, потому что я чувствовал себя таким маленьким.

Что–то маленькое внутри мужского тела, спрятанное глубоко в голове, которую я больше не узнавал.

Это было так, словно я смотрел в бинокль своими собственными глазами на себя издалека.

Как, черт возьми, я мог забыть о туннеле?

Я знал, что тело было в лесу рядом с шоссе.

Я даже помнил, что это было до лагеря «Блэкхок», а не после.

Но той ночью я мало что осознавал.

Припарковавшись, я иду пешком, дождь хлещет по моим обнаженным плечам и груди. Я смотрю на старые листья, покрывающие темную землю, и провожу рукой по гладкому камню.

– Уезжай, – сказал Дрю. – Или двадцать человек поддержат меня, когда я расскажу копам о том, что ты сделал. И Мэдок Карутерс погубит свою репутацию, погрузившись в судебную тяжбу из–за тебя на следующие пять лет.

Глядя на мягкий холмик земли, я сжимаю кулаки, чтобы они перестали дрожать.

– Прости.

Подбородок дрожит, глаза наполняются слезами.

– Я поступил правильно, – шепчу я, дождь стекает с губ. – Я не мог сделать ничего, блять, хорошего тогда, но я мог защитить их.

Кто знает, что бы Дрю сделал, чтобы напасть на Трентов и Карутерсов? У него была гребаная банда.

Но в глубине души я хотел сбежать. Это было легче, чем смотреть в глаза тем, кто меня любил. Моей маме, которая и так уже через многое прошла, потеряв моего отца, и Мэдоку с Фэллон, и их миру, такому прекрасному и совершенному.

Меня тошнило от себя. Я ненавидел себя.

Однако нет ничего благородного в том, чтобы позволить душе гнить в могиле, которую никто никогда не посетит.

Куинн заслуживает кого–то получше, чем я.

Я отказался от всего, чтобы не делать самое трудное. Какой же я кусок дерьма…

Я покидаю могилу и сажусь обратно в машину, мчусь через Шелбурн–Фоллз обратно к дому родителей Куинн.

Закрывая гараж, я выключаю свет и захожу в дом, запирая за собой дверь. Сбрасываю грязную обувь и бросаю ее в раковину в подсобке. Нужно бы взять полотенце, чтобы вытереть грудь и спину, но гнев все еще кипит, и это меня охлаждает.

Поднимаясь по черной лестнице, я иду в гостевую комнату, закрываю дверь и сажусь на край кровати.

– Что, блять, мне делать? – шепчу я себе.

Что, если Изобель ничего не найдет в своем исследовании? Я заставил ее рыть землю в поисках любой информации о Трентах и Карутерсах, чтобы быть на шаг впереди, если у Хьюго есть туз в рукаве. Не то чтобы я думал, что Джаред, Джекс или Мэдок что–то скрывают, но лучше быть уверенным.

Но что, если она не найдет ничего, что я смогу использовать как рычаг против Ривза или Наварре? Каков мой следующий шаг?

Этот человек, безусловно, заслуживает достойного захоронения. И я не уеду, пока он его не получит. Но сначала мне нужно остановить Грин–стрит. Если я этого не сделаю и меня арестуют, я не смогу защитить свою семью. Или Куинн.

Я остался, потому что слухи о застройке этой земли вынуждают меня с этим разобраться. Я остался, потому что Грин–стрит разрослась и представляет опасность. Я остался, потому что люблю Фоллз и я ничто без этих людей в моей жизни.

Но на самом деле все из–за Куинн. Я остался, потому что не могу уйти от нее.

Она причиняет мне боль, когда злится, и причиняет боль, когда смягчается.

У меня туннельное зрение по отношению к ней.

Гребаные туннели. Длинные, темные, и единственный выход – сквозь них.

Я качаю головой, стиснув зубы. Боже, как же мне хотелось трахнуть ее сегодня. Мне нравилось возвращаться в тот город и знать, что татуировка в одно мгновение превратит эту комнату в руины. Мне нравилась эта власть, и я ненавижу себя за то, что она мне нравилась. Она снова превращает меня в того человека.

Я мог бы с тем же успехом трахнуть ее, учитывая, что Джаред, Мэдок и Джекс не увидят разницы между тем, что я был внутри нее, и тем, что я снял с нее одежду сегодня.

Я достаю из кармана ее трусики и смотрю на белый хлопок. Откинув одеяло, а потом и простыню, я ложусь в постель, представляя, что она рядом, обнаженная и готовая, и от этой фантазии у меня напрягаются мышцы. Все до единой.

Мне стоило привезти ее домой в Фоллз, когда в Уэстоне отключили свет. Я просто не хотел еще одной гребаной ссоры.

Доставая телефон, я открываю приложение и проверяю камеры, все еще не видя света. Входная дверь закрыта и, надеюсь, заперта.

Может, мне стоит вернуться. Что, если отключение света было намеренным? Я никому там не доверяю.

Но когда я проверяю камеру, установленную рядом с окном ее спальни, то вижу ее на кровати в комнате. На прикроватной тумбочке стоит что–то вроде походного фонаря, а она сидит в моей темно–серой футболке и смотрит на свои колени.

Горло сжимается, но я не могу оторвать от нее глаз. Я не направлял камеру на ее спальню и не направлял ту, что спереди дома, в гостиную. Может, это был ветер. Может, она, но как только я увидел, что у нее вечеринка с Ноем и Фэрроу, мне стало все равно. Я продолжал смотреть.

И когда я увидел, как она поднимается наверх с Ноем, я вдавил педаль газа в пол, и мне повезло, что меня не остановили за превышение скорости.

Она делала это нарочно, но я не был до конца уверен, как далеко она зайдет, чтобы доказать, какая она взрослая, так что я, блять, позволил ей это сделать. Я не жалею.

При виде ее скрещенных голых ног и светлых трусиков, выглядывающих из–под них, у меня теплеет в груди.

И тут я это вижу. Так быстро, что я едва не проглядел, но это было очевидно. Она проводит пальцами по лицу, а затем сразу же под носом, после чего опускает руку на кровать.

Почему она