Наш конфликт с Борзым был слишком личным и задевал по живому, чтобы я мог отмахнуться от него как от обычной подростковой глупости. Я хорошо понимал, что если прямо сейчас не попытаться вправить этому пацану мозги на то место, где им и положено быть, всё может зайти слишком далеко. И закончиться это может одинаково плохо для нас обоих — и для него, и для меня. Этого мне как раз и хотелось избежать.

— Я прекрасно понимаю, паренёк, — начал я издалека, — что ты не питаешь ко мне никаких тёплых чувств. Не обольщайся — я к тебе тоже.

Я сделал небольшую паузу, давая этим словам немного прокрутиться в его голове.

— И это при том, что мы с тобой не так давно пожали друг другу руки. Я, если честно, тогда решил, что после этого наш конфликт закрыт. Что тема исчерпана.

Борзый молчал. Сидел напряжённый, сжатый. Возразить ему было, по сути, нечего. Всё действительно было ровно так, как я говорил.

Мы уже пожали однажды друг другу руки. Но по какой-то причине этого ему оказалось недостаточно.

Пацан, видимо, решил, что имеет полное право по-новой оскорбиться и продолжить конфликт так, как ему самому казалось «правильным». Ну что ж… хозяин барин.

Только существовали некоторые нюансы, о которых он, похоже, даже не задумывался.

Именно эти нюансы я сейчас и собирался до него донести.

— Так вот послушай теперь сюда, пацан, — холодно сказал я. — Раз ты у нас такой любитель блатной романтики и всего того дерьма, что вокруг неё крутится, то я тебе сейчас на твоём же языке конкретно поясню. Разложу по полочкам, что значит тот твой галимый высер после рукопожатия, который ты направил в мою сторону.

Борзый продолжал пялиться на меня исподлобья, челюсть у него была сжата, а ноздри раздувались, выдавая напряжение. Но он молчал и не перебивал.

— Ты знаешь, — продолжил я, — что делают в твоём блатном мире с теми людьми, которые сначала жмут руку, а потом из-за спины пытаются тебя зарезать?

Я не отвёл взгляда ни на секунду, специально давя именно этим.

— С теми людьми, — продолжил я, — которые нападают на того, кому уже пожали руку. Понимаешь, что это значит? Это значит, что такой фуфлыжник дал мужское слово, а сам в крысу, не глядя в глаза нападает…. Так вот я тебе скажу, что с такими делают. Их попросту мочат. Без разговоров и попыток хоть что-то объяснить. Потому что это, мой юный друг — конкретный косяк. Такой, который будет тянуться, как несмываемое пятно.

Борзый слушал внимательно, даже не пытаясь вставить слово. В этот момент он уже не играл в дерзость, а именно слушал. Так пошла первая трещина в его привычной браваде.

— Так вот, пацан, — говорил я, — если бы я жил в том формате, в котором сейчас пытаешься жить ты, мне следовало бы тебя завалить прямо здесь, на месте.

Борзый на долю секунды дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но тут же снова замолчал, уткнув взгляд куда-то мне в грудь. Он не решался больше смотреть мне прямо в глаза.

— И это было бы абсолютно правильно по твоим же понятиям, — добавил я жёстче. — Не по моим, а по твоим же. Надеюсь, ты это своей головой понимаешь.

Пацан явно не ожидал, что разговор пойдёт в таком ключе.

Я, если честно, после той истории, когда он издевался над своим же одноклассником, надеялся, что до него хоть что-то дойдёт. Что хоть какие-то выводы в его голове все-таки сложатся. Но нет — для этого мозгов у пацана, к сожалению, не хватило. И откуда им взяться, если его «воспитанием» занимается такой персонаж, как Али. У того самого мышление на уровне подворотни и вечных понтов.

— Но вместо этого, — продолжил я, не меняя интонации, — я стараюсь сделать так, чтобы до тебя, пацан, наконец-то дошло, что я тебе никакой не враг. Ты, наверное, сидя в этой трансформаторной будке, слышал краем уха, что к нам менты приезжали?

— Слышал, — нехотя ответил Борзый, не пытаясь отпираться от очевидного.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Так вот, я бы тебя тогда мог этим самым ментам сдать с потрохами. И чтобы ты понимал — я могу это сделать и сейчас. Потому что один из них дал мне свою визитку.

Я заметил, как у Борзого заходили желваки. Вот теперь он начал по-настоящему считывать расклад.

— Или, я мог сделать ещё хуже. Я мог не звать ментов и не поднимать шум, а щимануть тебя конкретно в подворотне и вогнать перо… Но я и этого не сделал, — ровно сказал я. — И вот тут, пацан, тебе стоит очень внимательно подумать: почему так?

Я чуть подался вперёд.

— Не потому что ты какой-то особенный. А потому что я вижу в тебе не готового ублюдка, а сырой, криво слепленный материал, который либо сейчас начнёт думать своей башкой, либо очень быстро закончится как личность, — объяснил я. — И поэтому я сейчас с тобой разговариваю, а не решаю вопрос иначе.

— Понятно, — буркнул пацан, ерзая на стуле.

— Или я бы мог прямо сейчас отчислить тебя из школы к чёртовой матери, и по чисто бюрократической части поставить на твоей никчемной жизни жирный крест. Все для тебя закончилось бы, даже толком не начавшись. А любые перспективы стали бы для тебя просто непозволительной роскошью.

Я внимательно отслеживал каждое движение на лице пацана. Борзый вздрогнул, почти незаметно, но этого было достаточно, чтобы понять что мои слова до него медленно, но дошли.

— Но как видишь, — продолжил я, — я не делаю ни первого, ни второго, ни третьего варианта. Вместо этого я сижу с тобой в этой каморке рядом со спортзалом и спокойно разговариваю. И знаешь почему я это делаю?

Борзый сильнее заёрзал на стуле, сжал пальцы, снова разжал и нервно зажевал губу.

— Почему же? — буркнул он.

— А потому, дебил ты малолетний, — устало сказал я, — что я верю — если дать тебе другие возможности, то ты всё ещё можешь начать свою никчемную жизнь с полностью чистого листа.

Я даже не стал спрашивать, какие у Борзого ко мне претензии. Это было совершенно ни к чему. Я и так прекрасно понимал, что в его криво устроенной подростковой голове я «задел его честь и достоинство». В тот момент, когда пацан решил, что я якобы унизил его перед одноклассником во время того конфликта.

В его извращённой логике это выглядело именно так.