приведенный в чувство армейским часовым, он добрел до пристани и обнаружил, что последняя шлюпка с возвращающимися из увольнения отошла три часа назад. Маккриммон нанял фелуку, и его мощный, слегка фальшивый баритон разнес между притихшими судами звуки «Песни о лодке с острова Скай»[27]. Налегая на весла, два гребца вывели фелуку из безветренной внутренней гавани. Во внешней гавани, когда они поставили парус, Маккриммон переключился на «Шенандоа»[28], за которой последовали и другие произведения из его мучительно обширного репертуара. На заключительном этапе, когда фелука оказалась в пределах слышимости вахтенного офицера «Илары», он исполнил «Правь, Британия»[29].

Пока туземцы искали на дне лодки небрежно брошенные трамвайные жетоны «Глазго корпорейшн», Маккримон ловко поднялся по цепной лестнице, пробрался вперед и растворился в темноте, весьма кстати окутавшей левый борт «Илары». Там он открыл тяжелые стальные дверцы небольшого отсека и положил внутрь сумку с голубыми лунными камнями. Теперь они были надежно спрятаны. Маккриммон закрыл дверцу, затянул ключом винты, ухмыльнулся и, поздравив себя с гениальным решением, двинулся дальше. Никогда еще вера Маккриммона в своих боевых товарищей не проявлялась так явно.

Он прошел через переднюю сетчатую дверь и нетвердой походкой направился к люку, ведущему в кают-компанию. Над люком ярко горела красная сигнальная лампа, которую он ошибочно принял за новое яркое пятно, одно из тех, что в последнее время мелькали у него перед глазами. С небрежной самоуверенностью прирожденного моряка Маккриммон перекинул ногу через комингс и сделал шаг на лестницу. Лишь через несколько часов, очнувшись в лазарете, он вспомнил, что лестницу убрали накануне. Тремя днями позже, когда Маккриммон уже шел верным курсом к выздоровлению, у него случился серьезный рецидив.

В семь часов утра на четвертый день «Илара» перехватила и потопила небольшой немецкий транспорт, перевозивший с Крита войска. Маккриммон, конечно, не мог не слышать беспорядочной стрельбы и около десяти ноль-ноль подозвал дежурного по больничной палате и поинтересовался подробностями. Ему сообщили, что транспорт был остановлен артиллерийским огнем, а затем, после эвакуации экипажа, потоплен торпедой.

Трудно представить, как лицо цвета седельной кожи может в одно мгновенье стать бледнее белоснежной подушки, но Маккриммону это удалось. Дыхание его затруднилось, но он все же нашел в себе силы спросить дежурного, известно ли ему, какие торпедные аппараты использовались. Дежурный ответил, что стрельба велась аппаратами левого борта, и всерьез встревожился, увидев, как его пациент, словно в предсмертной агонии, вцепился пальцами в простыню.

Издав мучительный стон, Маккриммон собрал последние остатки легендарного маккриммоновского мужества и слабым голосом спросил, какой из аппаратов нанес смертельный удар – X, Y или Z. Добавив:

– А-а-а! Только не X.

– Да, X, – было ему ответом.

Когда первая волна милосердного забвения накрыла истерзанное тело, Маккриммон заново, но теперь уже с нестерпимой мукой, пережил те мгновения, когда его осенило спрятать мешочек с лунными камнями в трубу торпедного аппарата. Гениальная хитрость обернулась маниакальной глупостью. Фраза об «изумрудно-сапфировом Эгейском море» больше не была пустыми словами, как во времена Байрона. Осознав это, Маккриммон впал в шоковое беспамятство, что заставило дежурного по палате срочно вызвать сразу двух медиков.

В результате физически Маккриммон выздоровел полностью, но душевные травмы остались с ним на всю жизнь. Что еще ужаснее, междоусобная война разрушила историческую сплоченность клана Маккриммонов. На днях я встретил его в Глазго – он бодро шагал по Аргайл-стрит с пустым рюкзаком за спиной. Сказал мне, что навещал дядю-водопроводчика в Брумилоу, и с грустью признался, что даже по прошествии стольких лет кузен все еще разыскивает его.

Чистильщики моря

Утро еще не наступило, когда мы отчалили от пристани и вышли во внешнюю гавань, забитую мирно стоящими там на якоре судами всех размеров и стран. Холодный, серый дождь безжалостно хлестал по палубе, растекаясь по ней и взбивая в пену мутную воду; дальше носа нашего тральщика с мостика было уже ничего не видно. Мы продвигались в открытое море едва ли не на ощупь, задев по пути борт соседнего тральщика, а чуть позже зацепив якорный трос корабля, черная громадина которого маячила в опасной близости. Приближаясь к выходу из гавани и чувствуя себя в относительной безопасности, мы прибавили ходу и едва не столкнулись с большим финским транспортным судном, которое шло в противоположном направлении, с трудом преодолевая силу отлива. От столкновения спасли проступившие в темноте огромные шестифутовые белые буквы «SUOMI» на носу корабля. Наш шкипер коротко выругался, положил руль вправо, и мы, благополучно разминувшись, вышли в открытое море без особых происшествий.

В защищенной гавани было сравнительно тепло, но за мысом нас ожидала совершенно другая картина. Тральщик раскачивался на набегающих с Атлантики длинных, тяжелых волнах. Время от времени бурное море вспенивалось у самого носа, заливало док-палубу, перекатывалось через нее и уходило через шпигаты, но такое случалось нечасто. Ветер, умеренный, но колючий, пробирал до костей, заставлял поднимать воротник и укрываться на подветренной стороне верхней палубы. В мире мало найдется мест более мрачных и безрадостных, чем западное побережье Шотландии ранним январским утром.

Пока траулер, направляясь к назначенному месту, в холодных предрассветных сумерках бороздил морские просторы, два офицера на мостике обсуждали перспективы предстоящей операции. Оба сошлись во мнении, что день будет трудный, изнуряющий и такой же унылый, как всегда, и что, как всегда, никаких мин им не встретится. Но вот их мнения относительно погоды разошлись. Лейтенант полагал, что ветер, скорее всего, не стихнет и погода не претерпит особенных изменений; шкипер же считал, что и то и другое, вероятно, случится позже в течение дня.

Ни того ни другого никак нельзя было назвать молодыми людьми. Лейтенант носил три ряда орденских лент, воевал в Дарданеллах и заметно прихрамывал – память о Зебрюгге[30]. Десять лет назад он вышел в отставку, но с началом новой войны отказался от комфортной и даже роскошной жизни ради трудной и рискованной службы на минном тральщике. Сделал он это не для того, чтобы оказать услугу своей стране, – он выполнял свой долг.

Да, лейтенант был немолод, но шкипер был, по меньшей мере, на десять лет старше. С тех пор как он впервые вышел в море, минуло полвека. Во время войны 1914–1918 годов он расчищал моря от мин, но в этой войне считал себя слишком старым для такой сложной работы. Однажды во время траления в Северном море его судно атаковал «хейнкель». Бомбы в цель не попали, а вот пулеметная очередь буквально изрешетила одного из членов экипажа. Им был его сын.