Улыбка мамы вроде и не изменилась совсем, но появилась в ней вдруг жёсткость. Опасность. Я пересекла черту, и надо было сдать назад, извиниться. Надо…

Я не могла. Я смотрела в синие-синие очи Айли из Чёрного камня и ожидала ответ.

— Я, — раздельно проговорила моя чудовищная и прекрасная мать, — родила ребёнка, который при любом исходе имел бы шанс выжить. Я ни о чём не жалею, Ольха моя. Борис из Белой ветви горд и счастлив, что ты — его дочь. Мы с твоим отцом поверили друг другу, наше дитя появилась на свет в согласии и надежде. Ты — чудо, Ольха. Истинное, настоящее чудо. Помни об этом.

— Я буду помнить.

Тем более, хорошая память делать выводы никак не мешает. По всему выходило, что теперь, когда чудо свершилось, маме можно будет завести и настоящих детей. Правильных наследников, с подобающим воспитанием. И родословной.

У меня хватило самообладания не задавать подобного вопроса вслух. Тем более, когда ответ и без того очевиден.

Это было — как если бы мои родители ещё раз развелись. Расстались навеки, но теперь не только в своём будущем, но и в прошлом. Очень хотелось кричать. Топать ногами, швырнуть чем-нибудь в бесценные стены, заплакать. Или, напротив, безумно, истерично смеяться.

Я ведь, сама того не замечая, уже и рот успела разинуть: как же, «наследница»! Потерянная княжна! Долгожданное дитя двух династий!

Когда мама и Великий князь Владивод…

(Вьюн, это и правда был Вьюн, он выжил, он вырос, он вступил в наследство и обрёл свою полную силу! А затем — своего брата и моего деда убил? Получив от него немыслимое проклятье? Что случилось тогда? И был ли Великий князь действительно братом по крови Бёдмору?.. Вьюн не мог взять в жёны родную племянницу — хотя, почему же не мог? В исторических хрониках Змиевичей подобные мелочи не волновали…)

Не могу сейчас об этом думать. Хорошо же. Подумаю о чём-то другом. Благо тем для размышлений хватает.

Я осторожно приняла протянутую мамой очередную чашку и вежливо пригубила. Компот из яблок и кураги, весьма сладкий, с медовым привкусом и добавлением незнакомых мне ягод. Сама не заметила, как под одобрительным взглядом выпила почти половину обжигающе горячего взвара. Вздохнула.

Раз пошёл такой разговор…

— Тогда, в конце августа, — тихо заговорила я, гипнотизируя взглядом глубины пузатой и вместительной чаши. — Перед самым началом занятий в Лицее. Когда меня подстерегла стая огненных птиц и попыталась похитить. То нападение на многое заставило взглянуть по-другому. Оно тоже было… твоих рук делом?

— Разве не очевидно? — невозмутимо спросила Айли.

— Нет, — ровно ответила я, — объясни, пожалуйста. Доходчиво и простыми словами.

— Не я организовала тот бездарный налёт, — фыркнула мама, всем видом показывая, что уж она бы с задачей справилась и лучше, и чище. — Но я позволила информации, а также инструментам в решающий момент попасть в руки к проявившему особое упрямство недругу. Нужно пояснять зачем?

— Чтоб повлиять на моё решение.

Смех в ответ, тихий, искренний, звонкий:

— Каково самомнение! Нет, Ольха моя. Чтоб повлиять на решение Илян. Хотя и тебе та доза суровой реальности исключительно на пользу пошла. Будешь спорить?

— Не буду.

— Трое местных, что пытались нас в тот день задержать, к моим планам и вовсе не имели ни малейшего отношения. Исключительно своей волей действовали, чудаки, духом и разумом скорбные. Но повеселили меня, конечно. Согласись, всё вышло на редкость удачно!

— Смотря для кого.

— Для тебя, Ольха моя. Самым лучшим образом сложилось всё именно для тебя. И сердце моё, материнское, радуется просто безмерно!

Я залпом допила чуть остывший компот, прячась за ним от необходимости формулировать что-нибудь внятное.

Самое страшное: она ведь абсолютно права. Пережитые тогда ужас и боль стали не преградой мне, а напутственным, жёстким и необходимым пинком. Позволили распрямиться, подняться над привычной рутиной. Взлететь дальше, и быстрее, и выше.

Но признать это вслух? Ни за что. Никогда.

— Разве было б так плохо, — вопрос мой был тих, не подразумевая ни спора, ни ссоры, — разве было б ужасно, если б я в этот мир за тобой не пришла? Осталась бы дома. Изучала ядерную физику и языки программирования. Искала путь в космос. Что тут дурного?

Она улыбнулась, снисходительно и словно бы с жалостью:

— Не скажи. Вот Галка твоя, например, тоже изучала ядерную физику и была, как говорят, в науке сей весьма хороша. И как тебе? Нравится? Хочешь жить такою судьбой?

Вообще, не особо. Но у мачехи был мой папа, а значит, остальное рано или поздно приложится. И с научной карьерой её, и с судьбой всё в итоге решится очень неплохо. Впрочем, высказывать подобные мысли в лицо женщине, получившей со стороны отца от ворот поворот, определённо не стоило.

— Галка — не моя и моей никогда не была, — это был уход от ответа, но я понимала, что по-настоящему говорить здесь не о чем. И наверное не с кем.

Айли… любила меня. В этом не было ни малейших сомнений. Она лучше знала окружающий мир и людей в нём. Она видела путь, когда я тонула в сомнениях.

Мама для меня, своей дочери, всегда желала только добра. И в будущем тоже продолжит желать. Подобающего. Достойного. Самого, в её представлении, лучшего.

Я не видела способа, которым грозную эту заботу можно было бы втиснуть хоть в какие-то разумные рамки.

— Спасибо, — хрипло проговорила я, возвращая маме чашку, и вымученно улыбнулась. — Мне стало значительно лучше.

— Прекрасно, — легко согласилась Айли. — Для окончательной ясности: Евгения из Талых Глубин, приведя тебя к чёрным вратам, действовала по моему приказанию. Она не будет наказана и должна остаться твоим главным куратором.

— Да, мама, — хрипло сказала я и в бешенстве стиснула зубы.

Спорить с Айли, когда говорила она в таком тоне, бессмысленно. Но торг… Торг был возможен.

— Евгения — твой человек и наказание для неё определяешь ты, — даже если это — отсутствие наказания. — Но Лесьяр в таком случае… Лесьяр будет мой. Я сама решу, что с ним сделать. А ты — не станешь вмешиваться, даже если моё решение тебе не понравится.

Мама поджала губы, синие очи полыхнули недоброй, грозовой тьмой. Условие её разозлило. Злила вся ситуация, сама мысль, что кто-то мог счесть, будто её дочерью можно пожертвовать. Подобная наглость взывала о неотвратимом и жёстком возмездии.

Я взгляда не отвела. Смотрела молча и очень упрямо.

— Ты не станешь натравливать на Талые Глубины директора Лицея. Или Золотую Илян, — выдвинула Айли