говорила. Но тогда она не осмелилась сказать все. Однажды летом, когда она отогнала пастись коров — было ей тогда лет восемь, — дядя этот повалил ее и...

— Лаас, боже, боже! — в отчаянии произносит она. — Я не отпущу тебя!

— Дорогая, я сейчас ближе к тебе, чем когда-либо раньше.

Дальше Наадж не в силах говорить. Тишина становится все более напряженной. И он боится словами утешения прервать ее. Наконец он все же спрашивает, заставляя себя говорить спокойно и мягко:

— И что же этот дядя?

— Не надо! Не надо!.. Неужели не понимаешь, разве я должна... — Она резко обрывает себя, голос переходит в глухой шепот, и, кажется, кто-то другой выдавливает за нее: — Он... он...

Долгая тишина опять повисла в номере. Потом Наадж спрашивает:

— Ты меня презираешь?

Он лежит и ласкает ее.

Лаасу вспоминаются свои собственные дела, он старается быть великодушным и добрым, но не идет дальше мертвого молчания.

— Лаас, ты не прогонишь меня? — в отчаянии шепчет Наадж. — Жизнь была мрачной и безрадостной, теперь, когда ты появился, все изменилось. Лаас, ты не смеешь прогнать меня! Вот увидишь, тебе будет хорошо со мной — если только ты не прогонишь...

Нет, нет, она не была с Альбертом. Только боялась рассказать о дяде, но так как Лаас все равно бы понял, что она не девушка, то и выдумала эту историю.

У Лааса еще ясно сохранилась в памяти ночь в мансардной комнатке. В том, как Наадж отдавалась ему, не было и следа робкой неопытности, в любовных ласках она, скорее, была раскованнее и смелее Мийи, матери ребенка. Пережитые в детстве страхи должны были оставить у нее чувство отвращения, боязни близости с мужчиной, и он не может поверить, что после девятилетнего перерыва Наадж вторично потеряла с ним свою невинность.

Наадж снова становится печальной.

— Я уже поняла, что ты не поверишь мне, но так оно было. Я хотела отдать тебе все и не подумала, что ты...

— Я же с тобой, только я не понимаю всего, не могу осознать. Освободиться от чувства, что где-то в твоих словах есть недомолвка.

На глазах у Наадж снова слезы, она заклинает его поверить, что все было так, как она сегодня рассказала. И он пытается верить.

— Бедная маленькая девочка, что они с тобой сделали! — Он снисходительный и милостивый. Так приятно играть роль всепрощающего, тем более что его любят и ради него обещают стать новым человеком.

Они обнимаются. Засыпают ненадолго, а когда он просыпается, то чувствует, как она гладит его волосы. Берут спички, зажигают свечу, смотрят друг на друга — и счастливы.

Лаас уходит расплачиваться, а когда возвращается, то застает Наадж дрожащей от страха.

— Можем ли мы уйти отсюда так, чтобы нас никто не видел и не узнал... Тебя так долго не было, мне стало не по себе. Вот возьми, потом прочтешь... Я написала, пока тебя не было.

Но Лаас любопытствует и читает тут же:

«Однажды утром я ощутила удивительное лучезарное счастье. Боюсь, что нас могут застать, но они не посмеют, потому что мы состоим в браке. Я — жена Яана Кельдера — моряка, родом из Таллина, и он пошел предупредить, чтобы не вздумали сделать нам ничего дурного».

* * *

Наступила осень. Ветры бушуют над поселком, морские волны перекатывают через кусты прибрежного можжевельника и пеной обволакивают стволы приземистых сосенок. Дни между ночами серые, в поблекших разводах, а если и случается выглянуть желтушному измученному солнцу, то оно тут же прячется за рыбацкими лачужками на Кийгариской банке.

Дорожный мастер Лаас Раун натягивает пальто, нахлобучивает кепку, тушит свет и выходит на улицу. Делает пару бесцельных шагов, и какая-то неодолимая сила начинает тянуть его к дому Мийи. У него нет с собой фонарика, однако ноги легко находят тропку, как бегущая вода находит проторенное русло. Ему кажется, что он уже и не человек, а скорее дождь, который сочится из тучи, ветер, который задувает через лес, или дерево, гнущееся или ломающееся на этом ветру.

Антон Саулин открывает в поселке Уулуранна, в доме жены, магазин. А его, дорожного мастера, будто ветер какой гоняет по пустынным осенним дорогам. Год уходит за годом, и он уже не в состоянии отсюда вырваться.

Связать свою жизнь с Наадж? Последние два дня он не получал от нее писем. Верит ли он ей? Должен, нет больше человека, на которого можно опереться и кому довериться. Написал Наадж, может ли он уже говорить мы? Хочу наших детей, Наадж! Я постараюсь сделать все, чтобы как можно скорее ты была со мной. И тут же: мне кажется, что осталось еще что-то, о чем ты не осмелилась мне рассказать. Не хватает какого-то связующего звена. Но все это не столь важно, ты — Наадж, я люблю тебя.

Люблю? Что такое любовь?

Как всегда, он и сейчас тянется к книжной полке. На этот раз в руках у него «Песнь об огненно-красном цветке» Линнанкоски. Он не похож на ее героя Олави. Как легко Олави меняет девушек — будто пчела, которая в поисках нектара, перелетает с цветка на цветок. Ни о чем не задумываясь, не копаясь ни в себе, ни в других. И Мийе, и Наадж, даже Хилье нравилась эта книга. Значит, им всем нравился Олави.

...Вот бы ему хоть разок уподобиться Олави?

Ветер шумит в деревьях, где-то скрипит калитка. В хозяйской комнате горит свет, и окна Мийи тоже освещены. Она сидит и что-то читает. Иногда при скрипе калитки поднимает голову и прислушивается, взгляд некоторое время пустой и странный, читает дальше.

Рука Лааса подрагивает на оконном косяке.

И тут словно свершается чудо. Опять скрипит калитка — Мийя встает, надевает пальто, проходит еще несколько мгновений, и скрипит уже дверь. Шаги, калитка закрывается на крючок.

— Мийя! Мийя!

Она стоит тихо, застыв на месте, потом спрашивает:

— Почему ты пришел?

— Я не знаю — не мог иначе.

— Ты мормон. Хочешь, чтобы у тебя была дюжина женщин.

— Скорее, хочу быть сплавщиком из романа Линнанкоски.

— Ты — и сплавщик! Ты же ищешь свои Золотые ворота. Ищешь кому бы что рассказать? И вытягиваешь из них души. Тебя бы следовало посадить в тюрьму. Ты