* * *

Дождь не перестал и утром. Лаас выруливает на шоссе и медленно едет. Все вокруг чужое, незнакомое. Где же вчерашний дом? Серые, холодные, омытые дождем каменные здания. В отдалении, на поле, за двумя голыми осинками, — может, вот это странное зубчатое строение? Наверное, оно самое... Под драночной крышей сквозь дождь вроде бы виднеется какое-то окно.

Но мотоцикл продвигается вперед и при медленной езде, и Лаасу вновь приходится сосредоточиться на дороге. Наадж — девушка с похожим на славянское именем... И какая роль отведена в ее жизни Фрицу? Бедного донкихота? Или он может рассчитывать на большее? Он же остался ночевать, может даже целовал Наадж...

Лаас настолько захвачен воспоминаниями о вчерашней ночи, что с трудом удерживает мотоцикл на скользкой дороге. Можжевеловых полей сегодня вообще не видно. Заправляется в маленьком городке бензином и, весь в грязи, возвращается в Уулуранна.

Составляет два официальных документа, другого, более важного дела сейчас у него и нет, обедает и едет к торговцу Лыхмусу, возвращает мотоцикл. Чувствует какое-то странное возбуждение и все рассматривает нацарапанный девушкой адрес. Написать? Но что? Знает ее один день. Сейчас четыре часа дня. Интересно, уехал ли оттуда Фриц? Конечно, и Фриц напишет, на первой же автобусной остановке, только что из того?

Еще кажется, что Мийя осталась где-то далеко, еще дальше, чем оставил он ее вчера вечером. Он мог бы позвонить ей, она, конечно, ждет, однако рука не поднимается взять телефонную трубку, вместо этого он берет ручку и пишет Наадж.

«Я все еще в каком-то хмелю. Очень хотелось бы увидеть Вас снова. Между прочим, не думайте, что я какой-нибудь донжуан. Я страстный книгочей, и большая радость встретить человека, тоже влюбленного в книги. Говорят, что для пьяницы вино слаще, когда он пьет его с собутыльниками, думаю, что, осмысливая вместе с Вами некоторые прочитанные страницы, я бы лучше понимал их. Надеюсь, Вы отзоветесь на мое письмо, хотя бы парой строк. И если напишете, то сообщите, получили Вы недавно или одновременно с моим письмом что-нибудь от Фрица. Мое любопытство странное, но прошу Вас не слишком над ним смеяться!

Хотелось бы увидеть Вас. Всего доброго!

Л. Раун».

Ответ приходит столь же быстро.

«Утром я слышала, как Вы уезжали. Не могла уснуть, сердце колотилось громко и часто. Видно, от бессонницы. Меньше всего я могу считать Вас волокитой. Я не знаю, в чем больше смелости: в молчании или в разговоре? Я невероятно благодарна Вам за тот вечер. В серых буднях это всего мгновение, но волшебное, как синекрылая чудо-птица. Простите. У меня, видимо, помутилось в голове. Вечер, мертвая тишина. И какое-то странное состояние.

Хотелось бы назвать Вас другом. Вы разрешите? В ответ обещаю быть лучше, чем я есть. Иногда я такой и бываю. Возможно, я все-таки завидую той, книжной девочке. Рядом с ней живет другая, довольно бедная, дрожащая и голодная. Если бы я могла говорить с Вами, я бы не ныла.

Хочу, чтобы Вы вообще не ставили меня рядом с Рехой. Это вызывает во мне чувство протеста. Между прочим, разве Вы никогда не замечали, что добрый Франц должен быть постоянно в кого-то влюблен, иначе его эстетическое начало страдает.

Меня вдруг охватил ужасный страх, я вся горю. Но Вы, конечно, не станете смеяться надо мной. Напишите мне сразу. То есть, разумеется, тогда, когда у Вас будет время и желание.

Вижу много удивительных снов. Например, выходят ночью из земли картофелины и катятся при полной луне по мокрому полю. Прямо в подвалы и в закрома. А я сижу в комнате и читаю умные книги, на лбу три многозначительные морщинки.

Я тоже хочу видеть Вас. Доброй ночи. Наверняка Вы сейчас спите или засыпаете.

Н.»

«...Прямо в подвалы и в закрома. А я сижу в комнате и читаю умные книги, на лбу три многозначительные морщинки...»

Лаас гладит письмо и видит перед собой только темные глаза Наадж. Ему неловко за свою робость, которая налицо в первом письме, и теперь он пишет смелее. Желая предложить ее вниманию нечто особое, шлет ей тетрадь с заметками о прочитанных книгах, некоторыми мыслями — а также ранее написанными на первой странице и обращенными к Мийе словами. Он не вырывает эту страничку, лишь только перечеркивает красным карандашом и приклеивает ее в двух местах к обложке.

Всяческого тебе добра, Наадж!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В воскресенье в Уулуранна снова праздничный вечер. Лаас танцует с Мийей, но старается не смотреть ей в глаза. И все-таки ждет ее после окончания вечера на дороге. Они идут медленно, он в ожидании вопросов, а она — боясь спрашивать. И чем ближе конец дороги, тем медленнее они идут.

Темно, все же Лаас узнает ель, возле которой они впервые поцеловались. Какой огромной и ясной была тогда луна. Сейчас они смутно видят друг друга, и ему все больше становится жаль того, что было и чего теперь уже нет. Они останавливаются.

— Ты ничего не говоришь? — удивляется он.

— Я? — отзывается она, и в ее голосе слышится острая боль. — Я все сказала, вся выговорилась. Тебе нужна теперь другая.

Наступает тяжелое молчание. Он чувствует дыхание Мийи. В темноте, прямо у его губ, страдающие губы Мийи, но что-то, сильнее его желаний, удерживает Лааса от прикосновения к ним. Они взялись за руки, но за этим не следует, как обычно, крепкого пожатия пальцев, и постепенно руки их размыкаются. Теперь они стоят друг против друга. Мийя начинает медленно отходить, и Лаас прислоняется к дереву. Затем в ночной темноте слышатся ее тихие удаляющиеся по тропинке шаги.

— Мийя! Мийя! — шепчет Лаас. Но тут же его охватывает такое чувство, будто из него уходит жизнь. И вот он уже на коленях и повторяет имя Мийи. Она бежит назад, ласкает его. Он обнимает ее ноги, однако между ними уже что-то стоит, что-то их уже разделяет. Они вновь стоят друг против друга, и ее губы оказываются еще ближе, чем в первый раз, но он словно оцепенел.

— Послушай, я не могу, — шепчет он. — Твой муж скоро вернется домой.