тебя. Ревновал тебя к тому парню, с которым ты танцевала в Раагвере. Боюсь, что твой друг все еще бывает у вас — это еще не так страшно, но не хотелось бы, чтобы ты была с ним в близких отношениях. Пусть даже так, я не оставлю тебя, буду за тебя бороться, но в чем-то прекрасном возникла бы трещина.

Может, я своими опасениями причиняю тебе боль — ревность всегда болезненна, — хочу возвести вокруг тебя колючий забор, ограничить твою свободу, однако сейчас я не могу большего, не могу быть свободным сам и предоставить свободу тебе. Да и разве ревность так уж неестественна? Ревнуют даже животные. Цель — это новый, сильный человек, и, чтобы родить и воспитать его, должно быть допустимо и оправдано все, что содействует этому.

Наадж, посылаю тебе спичку, чтобы ты зажгла огонь, если сомневаешься или хочешь уйти от меня».

Видимо, они в одно время отправляли свои письма, потому что в тот же вечер он получает письмо от нее:

«Мне казалось, что я хочу тебе так много сказать, но теперь вот ничего не понимаю. Я... Я уже не могу без тебя. То есть, может, и могу, но это так тяжело. Сердце колотится как после приема трех, нет, шести таблеток аспирина. Пишу с такой смелостью, хотя, по совести, хочется кричать! Что ты там сейчас делаешь? Я не могу представить себе, и это мучительно, словно ты канул в безвестность. Сегодня не получила от тебя письма и теперь начну расплетать и наматывать нить, которая готова удушить меня. Сон не идет...

Вот я и написала тебе обо всем, чего я не могу и что плохо. Но, кроме всего, я как-то до смешного счастлива, кажется, что и воздух и голоса — все словно бы мерцают. Я и не представляла, что быть счастливой — это так чудесно. Сегодня падали нежные, влажные снежинки. И повсюду бодрое, чистое дыхание, во мне тоже, хотя внутри меня бушует хмельная vis vitalis, эта удивительная сила жизни.

По вечерам, когда огонь жадно пожирает керосин и стонущий ветер скребется в оконные щели, меня захватывает такое количество картин, слов, голосов, прикосновений, что я начинаю с макушки до пяток пылать от тоски, от страсти и печали, кажется, что встану и просто пойду к тебе. Лишь находясь в одиночестве, понимаешь, каким безмерно дорогим было проведенное вместе время, каждый его миг и даже тысячная часть этого мига. Не так ли? Мне кажется, что я никогда не осмелюсь отослать тебе эти глупости, хотя так хотелось бы услышать их и от тебя.

Хорошо, что я все это высказала тебе. Я уже не чувствую, жарко мне или нет, знаю лишь, что не могу без тебя представить свою жизнь. И это правда».

Вскоре после этого он получает от нее еще одно письмо, и оно тоже написано на двух страничках, в разное время, одна страничка до его письма с сомнениями, другая — после:

«Любимый!

Сижу, думаю. Из головы не выходят твои слова. Я читала песни — «Радостную» и «Грустную». Произношу твое имя. У него есть вкус. Когда говорю «ты» — тоже ощущаю вкус. Кажется, что и у мыслей он есть. Вкус поцелуя, легкое биение прикоснувшейся руки».

За этим следует новое продолжение:

«Я была миллионером, когда писала эти строки. Тяжело перечитывать их, Лаас! Лаас! Так страшно думать, что ты сомневаешься, мне кажется, будто качается гора или сотрясается при шторме большое дерево. И все же я злюсь на тебя и на ту, которая проглядывает там, за красными перечеркнутыми линиями. Неужто любовь твоя — всего лишь ветер, который дует то сюда, то туда, голубит то одну, то другую?

Лаас в письме заверяет, что он думает только о Наадж и все время о ней — хотелось бы склонить голову ей на колени. Может ли Наадж быть в воскресенье в городе?

И она, успокоенная, отвечает:

«Ревность уже прошла. Не так уж это было и плохо. Можно пережить. Только бы видеть твои глаза. Мне кажется, не принадлежи ты мне целиком, я бы удовлетворилась даже частичкой тебя, была бы счастлива и десятой долей тебя. Куда счастливее, чем если бы обладала целиком тысячью других. Является ли это эгоизмом высшей или низшей формы, этого я не знаю.

У меня всегда была тоска по новому. Где бы я ни была, мне хотелось оттуда вырваться. Теперь это прошло. Теперь меня с неодолимой силой влечет та прямая, которая соединяет...

Дома уже неплохо. Меня словно тут и нет. И не брожу угрюмо по темным закоулкам. Даже ветер не причиняет больше печали. Осталась лишь тоска, тоска по тебе.

Будь паинькой и напиши, правда ли, что я в воскресенье смогу быть в городе. Дороги не засыпаны гравием, и сегодня даже выглянуло солнышко».

Они встречаются. Сидят рядом в кино. В этот приезд Лаас не останавливается у коллеги, и они не могут попасть в свою мансардную комнату. Обнявшись, бродят по улицам и к полночи заходят в какую-то гостиницу.

— Вам придется взять два номера, лишь семейные могут проживать вместе.

— Но мы состоим в браке, — не моргнув говорит он и записывает в книгу проживающих: «Яан Кельдер, моряк из Таллина, вместе с супругой».

Служащий недоверчиво усмехается, но все же предоставляет им номер. Просторный и чистый. Они любуются друг другом, пока в городке не отключают электричество, потом они опять становятся мужем и женою.

После этого Наадж притихает, охваченная грустью и печалью.

— Наадж, что с тобой? — утешает он.

— Я сказала тебе неправду, — говорит она в слезах. — Я не жила с тем парнем, Альбертом, между нами ничего не было, мы были только друзьями. Я боялась тебя, потому что не была уже девушкой, послушай, Лаас, не бросай меня! Ну скажи, ты ведь не уйдешь! — И она в страхе держит его за руку.

— Наадж, Наадж, никуда я не ухожу, я же с тобой. — И он гладит ее волосы. И тогда она запинаясь, рассказывает. Каждое лето, пока отец был в тюрьме, они с братом жили на хуторе у дедушки. У дедушки у самого было семеро детей, и некоторые ее дяди были очень молодые, чуть постарше, чем она сама. Она была самой младшей, к тому же девочка, и почти все дразнили ее, особенно четырнадцатилетний дядя, о котором она уже