— Опять с Марией Павловной поругалась?

— Знаешь, как Жорж называет Алексея Александровича?

— Да чего тут знать? Ругает он его. В чем-то за дело. Но снимать его с должности — это скандал.

— Он его называет боровом, милый. Понимаешь? Он его даже не ругает. Он его презирает. Как животное, которое совсем забыло службу.

— Грубо… ну так и что? Я не хочу устраивать грандиозный скандал, снимая его с должности. Да и Владимир будет резко против. И адмиралы. Кроме того, кого ставить вместо него? Жоржа. Но это смешно!

— Жорж всего лишь лейтенант. Пока. Сейчас его нельзя ставить. Но можно начать давить на борова.

— Фу, не надо. Не называй его так. — поморщился император.

— Я считаю, что тебе нужно почаще вызывать борова, — с нажимом произнесла Мария Федоровна это прозвище, — к себе на доклады. Чтобы он был постоянно в поездках. И чтобы положение генерал-адмирала ему стало невыносимо. То есть, нам нужно вынудить его подать в отставку. Но не сейчас. Позже. Как наш сын будет готов.

Император задумался.

Идея о том, чтобы просто почаще приглашать брата в гости, отрывая от Парижа, и тем вынудить подать в отставку, ему откровенно нравилась. Так как позволяла избежать скандала в семье. В особенности с Владимиром…

* * *

Я же отправился кататься по городу. Благо, что снег был вполне укатан санями.

Было тошно и грустно.

Медея после нашего разрыва снова увлеклась религией. Из-за чего даже помыслить было нельзя о возобновлении романа. Соваться туда было бы откровенным скотством.

Общался.

Иногда даже в гости заходил. С подарками. Но после того приватного разговора держал дистанцию и был подчеркнуто тактичен.

Вот.

А женщину хотелось.

И я сублимировал как мог, в том числе рискованными эпатажными выходками. Что, судя по всему, быстро превышало все разумные пределы.

— Георгий, вам не кажется, что вы пересаливаете? — спросил меня вчера Владимир Александрович в кулуарах, тихо. — Город кипит. Отец при упоминании вашего имени вздрагивает. Я думаю, что вы увлеклись с солью. Так можно и испортить блюдо.

— Но вы же не знаете, что я готовлю. — подмигнул я ему тогда.

— А что? Расскажите. Мне страшно интересно.

— Понимаете, меня удивительным образом раздражают все эти пудели в париках и их томные наследники. Я держусь старой французской традиции, в которой настоящий дворянин готов нести свою честь на острие своего клинка. Веселые времена были. Веселее. Живее.

— Они прошли. И их не вернуть. — покачал он головой с вежливой улыбкой.

— Отчего же? Посмотрите на генерала Скобелева. Всю жизнь пробегал под пулями и умер на проститутке. Чем не образец? — улыбнулся я.

— Вы так говорите, словно это что-то стоящее.

— Как по мне — это намного лучше, чем преставиться на водах от мочекаменной болезни. Или от клизмы в процедурном кабинете…

Мы еще поболтали, но в целом он отстал, сделав свое дело — передав послание Света. Не остановиться. Нет. Умереть пыл. Так как это начинало раздражать…

Уныло.

Слишком быстро они не выдержали.

Теперь же я ехал по городу и разглядывал лица прохожих. Зачем? Хотелось прочитать настроения, почувствовать ткань города. Хоть какое-то развлечение.

И тут у Казанского собора я увидел ее — Зинаиду. Раскрасневшуюся от мороза и о чем-то оживленно говорящую с незнакомыми мне личностями.

Развернулся, ибо я проскочил. И остановился буквально в паре шагов от нее:

— Привет ударникам полураспада! — жизнерадостно воскликнул я.

— Георгий Александрович! — воскликнула Зинаида, и было видно — глаза ее вспыхнули, как у мартовской кошки. — Какая же вы язва!

— Вы меня еще скифом или киммерийцем назовите!

— В поистине варварской страсти вам не отказать.

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Преодолеть пространство и простор! Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор. — продекламировал я, постаравшись изобразить что-то в стилистике позднего Маяковского.

— Боже! Что это⁈ — ахнул один из спутников Гиппиус.

— Новый век. Новая реальность. — пожал я плечами.

— Георгий Александрович, а можно с вами прокатиться? — спросила поэтесса.

— Зинаида! — взвился этот ее спутник.

— Никита, пересядешь на второе авто? — спросил я у казака. — Прокатим даму?

— Конечно, прокатим, — хохотнул этот казак.

И Зинаида, игнорируя возмущения своих спутников, забралась ко мне в автомобиль. Хотя они особенно и не возмущались. Скорее удивились такому ее смелому поступку.

Домой я ее отвез уже на следующий день. Ближе к обеду.

Впрочем, мы не только аморально разлагались, но и обсуждали поэзию. Серьезно обсуждали. Оказалось, что после той ночи она сильно надломилась и пыталась найти себя заново. Писать ничего в стиле декаданса не могла. Даже обсуждать не могла. А идеи Мережковского ее откровенно раздражали. Не явно и не сильно, но слушать его совершенно не хотелось.

Зинаиде казалось, что весь ее старый мир рухнул и она сидит на ступеньках, засыпанных битым стеклом. Когда же я продекламировал кусок из марша авиаторов, ее зацепило.

Серьезно.

Она стала выпытывать. Ну из меня и полились разные стихи и обрывки песен XX и XXI века. Например, с горем пополам удалось припомнить «Я не вступаю в безнадежный бой» от Альвара.

— Я не вступаю в безнадежный бой. Зверь неспособен к саморазрушению… — медленно повторила Зинаида. — Боже! Это же ваш гимн!

— Нет. Но свой гимн я тебе прочесть не могу.

— Но почему⁈

— По той же причине, почему демон никогда не назовет свое настоящее имя. Это ключ к управлению и контролю.

— Какая занятная метафизика…

[1] Здесь Мария Федоровна подразумевает увлечение теориями Штрауса и высокой тревожностью.

Часть 3

Глава 10

21 февраля 1893 года. Санкт-Петербург

Огнеслав заглушил двигатель и повернулся ко мне. Весьма довольный.

Уже не во дворе.

Уже в помещении.

Месяц, как туда перебрались.

Мой новый дворец оказался довольно маленьким и тесным. Нет, так-то куда больше и просторнее моей старой квартиры, которой я владел в прошлой жизни. Но для моих задач тут Мало-Михайловского, то есть, ныне Георгиевского дворца решительно не хватало. Я просто не мог разместить в нем все, что мне требовалось.

Как итог — стрельбище мы организовали во дворе. Да и с машинами там же возились. Прямо у стены доходного дома мадам Рукавишниковой.