посрамить худшие. По его приказу Брисеиду уволокли силой, хотя она плакала и кричала. Ахейцы отошли в сторонку и наблюдали, как все происходило. Для чего мне разменивать жизнь на поле боя, получая взамен оскорбления, на горе своему отцу? Зачем рисковать жизнью ради чужой жены в то время, как Агамемнон отобрал мою? Агамемнон с Менелаем мне не хозяева.

– Больше он не посмеет отобрать у тебя награды, – сказал Феникс.

– А почему бы не настоять на том, чтобы он отправил вознаграждение сразу во Фтию, где с ним ничего не случится? – предложил Одиссей.

– Как ты не понимаешь? Вся эта мишура не имеет значения. Все изменилось, изменились причины для сражения. Все его котлы на треногах, его дочери и овцы не ценнее пыли, что лежит на равнине. И таковой будет моя награда, если я буду сражаться. Уж лучше я вернусь домой и стану возделывать землю, чем окажусь мертвым героем.

Все трое уставились на меня в ужасе, даже Одиссей.

– Ты, н-н-наверное, несерьезно, – сбивчиво пробормотал Аякс.

– Серьезно. Если к храбрецам и трусам отношение одинаковое, то любой здравомыслящий человек предпочтет умереть в кровати.

Одиссей опомнился первым.

– Если ты сейчас сдашься, сказители будут петь о твоем дерзком поступке, а не о славе.

Я пожал плечами.

За моей спиной, создав движение воздуха, открылась входная дверь, и на грудь мне легли сильные руки. Это вернулся с обхода больных и раненых Патрокл.

– Осторожнее, – произнес он. – Ты думаешь, я стану спокойно слушать, как они будут петь про тебя такое?

Я простонал.

– Разве может пустота удержать воина на поле боя? А именно такое чувство я испытываю, когда думаю об этой войне. Какая глупость – сражаться столько времени ради чьей-то женщины. Наши собственные семьи как стада без пастухов. Менелай не единственный, кто разлучен с семьей.

Феникс умоляюще вытянул ко мне руки.

– Мое дитя, разве я когда-нибудь советовал тебе то, что могло повредить твоей репутации? Я поклялся твоему отцу, что буду тебе хорошим советником. Ты мне вместо сына, которого у меня никогда не было. Разве ты забыл свое детство, когда я наставлял и пестовал тебя? Я бинтовал тебе разбитые коленки, осушал твои слезы, вытирал нос.

Я взял его руки.

– Я помню каждую мелочь. Ты был мне вторым отцом, но сейчас пытаешься мной манипулировать, и это нечестно.

Глаза Феникса затуманились.

– Ты нуждался во мне! А сейчас ахейцы нуждаются в тебе. Ты нужен друзьям.

– Не надо использовать наши светлые воспоминания. Разве ахейцы должны беспокоить меня больше собственного отца? А что до Агамемнона, то неужели ты считаешь его моим другом? Тебе бы тоже следовало его ненавидеть ради моего же блага. Возвращайся в свое укрытие, Феникс. И ты, Аякс. Одиссей, уходи.

Никто не двинулся с места.

Одиссей предпринял последнюю попытку:

– А как же твои мирмидоняне? Они кружат возле своих палаток, скучающие, апатичные. Дремлют, приоткрыв один глаз, как львы.

– Ты считаешь, мои люди могут взбунтоваться? Тогда я нерадив. Мы соберемся и отбудем с первым же попутным ветром.

– Хорошо, я вижу, тебя не переубедить, – подвел итог Одиссей. – Это напоминает мне о другой депутации, когда ты и я стояли перед царем Приамом. Мы говорили разумные вещи, но реакция Приама оказалась неразумной. Посмотри на последствия. – Он поднялся и направился к двери, а за ним поплелись удрученный Аякс и Феникс.

* * *

Патрокл вежливо пожелал нашим визитерам доброй ночи и остался стоять в дверном проеме, подставив лицо прохладному ветерку с моря. Сам он уже не раз корил меня за решение не участвовать в войне и боялся, что меня обвинят и другие. Он часто предупреждал меня о том, как я буду несчастен, если стану вести мирную жизнь, подобную той, на которую он обрек себя и о какой не слагают гимны. День за днем он держал на руках раненых воинов, которые плакали, как дети, которыми когда-то были, как дети, что остались у них в Ахее, и, глядя в их глаза, видел в них ужас перед жалким существованием. Он видел, как им страшно остаться в живых, став при этом слабее ребенка и подневольнее женщины, стать обузой для близких. Он боялся, что я стану таким человеком, только сломленным не битвой, а воздержанием от нее.

Патрокл решительно повернулся ко мне.

– Послушай меня…

– Хватит речей. – Я поднял руку. – Я уже услышал все, что хотел.

– Позволь хотя бы мирмидонянам остаться в Трое. Ты можешь не сражаться. Одно наше присутствие здесь поддержит наших друзей. Даст им надежду, что ты еще можешь вступить в войну.

Я снял со своей кушетки пурпурное покрывало, сложил его и положил на мягкую стопку прочих предметов домашней обстановки, сложенных на полу мною же.

– Зачем понапрасну их обнадеживать?

– Ахиллес, возвращайся на поле боя! Троянцы обустроили лагерь вокруг наших жалких стен. Пришла пора сражаться.

– Для чего, если ко мне относятся с пренебрежением? Агамемнон уважает только власть, а у него ее больше, чем у меня, потому что он правит самым богатым городом в Ахее. Он никогда не окажет мне заслуженного уважения, даже если я захвачу тысячу Трой.

– Какая глупость! – Патрокл пнул мою кучу тряпья.

Я удивленно уставился на разлетевшиеся вещи.

– Какая разница, уважает ли тебя человек, которого ты сам презираешь, если все остальные ахейцы стремятся стать тобой? Ты сам себе вредишь. Ты вредишь всем. Ахиллес, нам нельзя уезжать из Трои.

Я нагнулся и подобрал покрывало.

– Так оставайся. Тебе нужно ухаживать за ранеными, особенно теперь, когда нет Астиномы. Я никогда не принуждал тебя следовать за мной по пятам без твоего на то желания, но я уеду, как только позволит ветер. Агамемнон не должен питать иллюзии, что я соглашусь на его подкуп.

– Ты же знаешь, что я всегда буду там, где ты. Но куда заведет нас твоя гордость, упрямый ты мой, кровь моих вен? – Патрокл вздохнул и закрыл глаза. – Я сообщу мирмидонянам о твоих намерениях утром. А сейчас извини меня.

– Куда ты собираешься?

– Посидеть на пляже. В одиночестве. Все-таки мне редко удается посмотреть на море.

Он вышел. Через открытую дверь я видел, как он кивнул двоим стражам снаружи и зашагал прочь прежде, чем они успели спросить у него об успехах делегации.

Глава 28

На следующее утро Патрокл сообщил мирмидонянам о моем решении. Большую часть дня я провел, строя планы по возвращению процветания отцовскому царству, которое однажды должен буду унаследовать и передать своему сыну. На сердце было легче, чем на протяжении