тихонько вздохнула. – Ладно, не буду лгать: с тобой тоже страшно. Но с тобой надёжно, Флекс, с тобой – по-настоящему. Это такое чувство, которое невозможно объяснить, только уловить… но уловить его легко, потому что оно очень важное… – Она вдруг приподнялась на локте и, глядя Чащину в глаза, неожиданно спросила: – На каком этаже ты живёшь?

– Понятия не имею.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

– Ах, ну, да… Так попытайся вспомнить.

Он знал, что если женщина просит, лучше сделать, поэтому послушно напрягся, пытаясь как-то сложить воспоминания или воспоминания чувств, после чего осторожно ответил:

– Мне кажется, что и не высоко, но и не низко. Точно не ниже четвёртого, но вряд ли выше десятого.

– Почему ты так думаешь?

– Просто попробовал представить свои ощущения, когда выглядываю в окно квартиры.

– Это твоя квартира?

– Да.

– Что ты ещё помнишь?

– Книги.

– Ты точно бандит? – шутливо удивилась девушка.

– Предположительно, да. – Чащин тихонько рассмеялся. – Но, возможно, в прошлом я был интеллигентным человеком.

– Или твои родители были интеллигентными людьми.

– Или так.

– Они живы?

– Я не помню.

– А по ощущениям?

– И по ощущениям тоже.

– Извини.

– О чём ты хотела рассказать?

Феликс понял, что девушка не просто так завела разговор об этаже, на котором он живёт. И не ошибся.

– Не рассказать, а поделиться. – Джина вновь улеглась на подушку, точнее, на его плечо, которое она деловито подложила себе под голову, и продолжила: – Я живу на двадцать втором этаже и, бывает, утром выхожу на площадку, вызываю лифт и стою, жду. Жду минуту. Две. Пять. Я слышу движение в шахтах, я знаю, что лифты работают, проезжают мимо, но не останавливаются на моём этаже. Как будто его нет. Нет этажа, а вместе с ним нет и меня. Кабины с людьми проезжают то вверх, то вниз, иногда я даже слышу обрывки разговоров, но никого не вижу. Никто не останавливается, чтобы забрать меня. И никто не выходит из квартир. На площадке я совершенно одна. Я заперта на этаже и не знаю, смогу ли вырваться. И тогда мне кажется, что кто-то из нас умер: или я, или они. Потому что мы рядом, но не вместе. Я ощущаю себя одной. Мне кажется, что если я закричу, никто не услышит. Мне кажется, что ни одна дверь на моём этаже никогда не откроется, даже в мою квартиру – я не смогу её открыть, чтобы вернуться, потому что сейчас вернуться нельзя. Мне кажется, что лифт не придёт и я буду стоять на площадке вечность. Просто стоять. Не бегать по ней, не взывать о помощи, не рыдать, царапая двери ногтями, а просто стоять. И это не смирение… А может, и смирение… Потому что зачем что-то делать, если ты одна? Понимаешь? Одна на площадке, мимо которой без остановки проезжают лифты, одна везде, потому что это ощущение иногда накатывало на меня в других местах: и дома, и на улице, и даже в клубе… Так тоже бывает, оказывается: ты в большой компании, вокруг людей ещё больше, незнакомых, конечно, но какая разница, ведь я всё равно ощущала себя на площадке у лифта. Но с тех пор, как я встретила тебя, это чувство ни разу не появилось. И я… Я вспоминаю о нём с недоумением. А ещё мне кажется странным, что я его испытывала. – Джина подалась к нему, прижавшись теснее. – Я хотела, чтобы ты об этом знал.

– Спасибо, – прошептал он в ответ. – Это важно.

– Это очень важно, Флекс. – Она целовала его словами, каждым словом. – Я никогда и никому не говорила ничего подобного, потому что никогда ни с кем не чувствовала ничего даже отдалённо похожего на то, что чувствую рядом с тобой. Такой надёжности рядом с мужчиной. Я уловила это ощущение ещё там, на бензоколонке, можешь смеяться, если хочешь, но я долго выбирала, к кому напроситься в попутчицы, не хотела садиться в машину к одинокому мужику или, тем более, к компании мужиков. Но когда увидела тебя, то поняла, что не обидишь. И приставать не будешь. И защитишь, если надо. Я не знаю, откуда появилось это чувство, но потом оно не исчезало, только усиливалось.

– Даже когда я получил по башке? – мягко пошутил Чащин.

– Ты и по морде получал, – с улыбкой припомнила девушка. – Но даже когда тебя били, я не сомневалась, что ты сумеешь всё уладить.

– А если не сумею?

– На этот раз? – уточнила Джина.

– Да.

– Тогда ты их убьёшь.

Она сказала это буднично, как он пообещал ей несколько дней назад. Не напомнила, конечно, просто повторила за ним, потому что поверила. А Феликс знал, что ради неё – да. Ещё тогда узнал, или понял – во время нападения Жёлтого, что никому не позволит притронуться к Джине. Кем бы он в действительности ни оказался – не позволит.

Но сказал он другое:

– Я не персонаж фильма. Или книги.

– Значит, сумеешь уладить. – Она вздохнула. – Я вижу, что у тебя это отлично получается.

– Пока получается.

– Не теряй уверенности. И я не буду. Потому что когда я верю в тебя – я верю в себя. Это так работает, Флекс, и мне нравится, как это работает, потому что я хочу в тебя верить. И ещё мне очень нравится, что ты ни разу не дал мне повода усомниться в себе.

Мотиватора сильнее, чем искренне верящая женщина, ещё не придумано. И никогда не будет придумано, потому что желание сделать что угодно ради любимой прошито в самом естестве настоящего мужчины.

Феликс крепко прижал девушку к себе, и некоторое время они лежали молча, наслаждаясь теплом друг друга. А затем он тихо спросил:

– Ты ведь помнишь, что я ничего не помню?

– Да.

– И когда…

– Всё очень просто, – перебила его Джина. – Когда тебе снова дадут по голове и ты всё вспомнишь, ты ведь меня не забудешь?

Он улыбнулся.

– Если верить тому, что я прочитал в Сети о кратковременной амнезии, нет, не забуду. Я буду помнить всё, что делал после потери памяти.

– Это главное.

– Только это?

– Это главное, – повторила девушка. – Вспомнив себя, ты не забудешь меня. И тогда ты скажешь то, что к тому времени захочешь мне сказать.

Он слегка ослабил объятия и посмотрел Джине в глаза.

– Только тогда?

– Не раньше, Флекс, не раньше, чем ты вернёшься. И ещё ты должен знать… – Девушка прижалась к нему ещё теснее, хотя казалось, теснее некуда. – Ты должен знать: что бы ты ни вспомнил, ты всё равно останешься моим.