А я отлично понимал, что последствия для учителя были бы совсем не смешными. Скандал, родительские обсуждения, вызовы «на ковёр» и, скорее всего, увольнение…

Географ тоже вздрогнул, распрямился и сделал вид, будто полностью контролирует ситуацию. С таким видом, будто всё это время мужик лишь внимательно изучал расписание.

Конечно, признавать, что он даже не помнит, есть ли у него сейчас урок, Глобус бы не стал — гордость не велит. А то, что глаза у него бегают, а в голове перекатывается пустота, — так это он, как обычно, надеялся спрятать.

Но вопрос стоял не о нём, а о пацане и том самом интернете, куда тот собрался залить видео. И объяснить, что делать этого не стоит, нужно было сейчас, сразу и доходчиво.

— Малой, тебя как звать? Напомни, — обратился я к нему.

— Меня Федя зовут, — прокортавил он, всё ещё переживая.

— Так вот, Федя. Ты нашего географа любишь? — спросил я у пацана.

— Да, Владимир Петрович. Это мой любимый учитель, — выдал он сразу, а потом, словно спохватившись, добавил: — Ну… естественно, после вас.

Я коротко кивнул — приятно, конечно, но сейчас не об этом.

— Ну вот, малой. А если ты его любишь, то хочешь, чтобы он и дальше у тебя географию преподавал?

— Конечно хочу, Владимир Петрович, — быстро подтвердил Федя.

— Ну так вот. Теперь на секундочку представь, что будет, если ты выложишь это видео в TikTok. А оно обязательно всплывёт — в ваших чатах, у родителей, у Софии Михайловны, у директора… И что они увидят?

Федя завис. Было видно, как у пацана шестерёнки в голове отчаянно пытаются провернуться. Он явно даже не задумывался о том, что будет после загрузки смешного ролика. TikTok — это же для молодёжи всё равно что воздухом дышать: не задумываясь, выложил видео — и побежал дальше.

— Так вот, — продолжил я. — На такое видео сразу же среагирует какая-нибудь проверяющая комиссия. И тогда твой любимый учитель больше не сможет работать в школе, потому что его уволят.

— Владимир Петрович… — чуть подумав, выдал Федя. — А у меня ведь папа тоже, если выпьет… то на следующий день на работу не идёт. Говорит, что самочувствие плохое, давление поднялось. Потому что он знает — если он придёт на работу с похмелья, его могут уволить…

Федя невольно сдал собственного отца с потрохами, но сказал он это честно, без задней мысли. Пацан просто пытался провести параллель.

— Ну вот, значит, ты сам понимаешь, что у каждого есть слабости. И если человеку один раз дать упасть на ровном месте — его добьют окончательно.

Пацан отвёл глаза, пытаясь усвоить сказанное.

— Поэтому, — продолжил я, — давай договоримся. Прямо сейчас ты удаляешь то видео, которое успел снять. И оно никуда не попадёт. Даже по секрету друзьям.

Федя нахмурился.

— А почему друзьям нельзя показать? — спросил он по-детски искренне.

— Потому что, Федя, — ответил я, — кто-нибудь обязательно перешлёт. И запомни это на всю жизнь: если, кроме тебя самого, кто-то знает секрет, то значит, что этот секрет уже знают все. И это больше не секрет.

Пацан кивнул почти машинально, но по взгляду я видел, что понял он всё окончательно и верно.

— Понял. Я прямо сейчас видео удалю, — сказал он.

Федя открыл галерею, покопался в телефоне и через секунду показал мне пустую папку.

— Всё. Больше у меня ничего нет, — подтвердил он.

— Красавчик, — похвалил я пацана. — И давай-ка теперь шуруй на урок. Уроки пропускать нельзя.

— Я в туалет вышел, Владимир Петрович, — попытался оправдаться он.

— Ну ладно. Только после туалета возвращайся сразу в класс… Кстати, что у тебя сейчас по расписанию?

— География!

— А, вот оно что, — я покосился на географа, который стоял рядом с информационной доской и изображал из себя образец трезвости. — Тогда возвращайся. Учитель скоро придёт. И проследи там, чтобы никто в классе не шумел. Договорились?

— Договорились, — сказал пацан и побежал дальше по коридору, в сторону туалета.

Когда малой исчез за поворотом, я повернулся к «Расторгуеву». Он по-прежнему старательно делал вид, будто абсолютно трезв и внимательно изучает расписание, хотя руками упирался в доску так, чтобы не шататься.

Хороший он мужик, добрый, по-своему душевный, но беда в том, что бутылка у него была не просто слабым местом — она превращалась в яму, в которую он время от времени падал по самые уши.

Я подошёл ближе и лёгким движением положил руку ему на плечо.

— Здорова, Расторгуев, — сказал я. — Завязывай со своими веселящими напитками. Уже совсем распоясался.

Глобус выпучил глаза, будто я заговорил с ним на китайском языке.

— Здравствуйте, Владимир Петрович, — произнёс он с каменным лицом, выдерживая образ «ничего-не-случилось».

Держался он действительно мастерски, но то, что выдавал его запах… это было что-то с чем-то. Когда он выдохнул в мою сторону, у меня чуть уши не свернулись в трубочку. Стой рядом дольше — и можно самому опьянеть по ингаляции.

— Уважаемый, — сказал я чуть строже. — Ты сам понимаешь, до чего добаловался?

Географ моргнул, потом снова стал рассматривать расписание, будто там было что-то чрезвычайно важное. Но его всё так же пошатывало. Он держался из последних сил.

— А у меня вот урок географии, и, представляете… я забыл, какой кабинет, — произнёс Глобус, вернув на меня мутный взгляд.

На его лице застыло выражение, когда человек искренне уверен, что держит ситуацию под контролем, хотя еле стоит на ногах. Вообще всегда забавно наблюдать, как выпившие всеми силами изображают из себя трезвых. Им-то кажется, что они мастерски маскируются. Однако со стороны видны все огрехи — шаткая походка, стеклянный взгляд…

— Ладно, я, пожалуй, пойду, — буркнул он и развернулся, покачнувшись.

— Так, дружок… тормози-ка, — я положил ему руку на плечо.

Географ замер…

Отпускать его в таком состоянии на урок — это сразу подписать ему увольнение, а я этого точно не собирался допускать. Мужик, как ни крути, был по-своему неплохой, просто слабый перед бутылкой. А ученики с их телефонами — это куда опаснее любой комиссии.

— А чего? Я же на урок иду, — сказал он «невозмутимо».

— Ага. Но сначала пойдём со мной, — спокойно сказал я и мягко взял его под локоток.

Он подчинился — вяло, но без сопротивления.

— А куда мы идём, Владимир Петрович? — спросил Глобус, когда я повёл его по коридору в сторону туалета.

— Мы, любезный, идём трезветь, — сообщил я.

— Зачем трезветь? Я трезвый… как стёклышко, — уверил меня Глобус.

Причём уверил абсолютно искренне, будто действительно в это верил.

Что ж, учитывая, в каком режиме мужик жил, я и правда не исключал, что