степняков, мирно навещавших теперь свои новые владения. На которых коварно напали местные крестьяне, неплохо умеющие сражаться. Напали из засады и только поэтому смогли убить столько могучих степных воинов. Потом все равно были выслежены, настигнуты и безжалостно убиты.

«Ага, добрались все-таки наши новые жители до своих родных земель. Конечно, не утерпели с тем, чтобы показать наглым завоевателям, чему они научились за последнее время. Так ведь не очень так, чтобы научились, в открытом бою противостоять точно долго не смогли», — уже заранее понимаю я случившуюся недавно проблему, которую степняки хотят обязательно перевесить на меня.

— Ваших воинов погибло две осьмицы? А сколько нападавших убито доблестными воинами степи? Наверно, осьмица осьмиц? — интересуюсь я и узнаю, что тоже две осьмицы примерно.

'Ага, число убитых даже по словам степняков совпадает с тем, что рассказали вернувшиеся крестьяне, — понимаю я. — Не стали они почему-то сильно привирать? Не похожа подобная скромность вообще на степняков! Или сам толмач решил пообщаться со мной более-менее правдиво?

После чего решительно машу рукой:

— Стоит ли из-за подобной ерунды о чем-то спорить и говорить? Две осьмицы бывших или настоящих астрийских крестьян напали на ваших людей? Это же ерунда какая-то совсем! Вот когда восемь сотен диких степняков с гор напали на вашего союзника! Такое уже вполне серьезно! Правда, они были крутыми воинами, только где они теперь все? Остались вонючими грудами мяса валяться в диком лесу! — поднимаю я градус общения.

— А насчет крестьян даже не знаю, что тут еще говорить! Тут уже вашим людям можно только посочувствовать, когда приходится воевать с какими-то крестьянами! — недоумеваю с сильно показным видом.

Показываю, что претензии не принимаются совсем, ибо воины не должны никогда жаловаться на каких-то там взбунтовавшихся крестьян. Только бить их и ровнять с землей, есть такие понятия в самой степи, примерно такие же, как в нашем Асторе.

— Две осьмицы крестьян тайными ходами пробрались в ваши новые владения? Или они там и так все время жили, а теперь решили выйти из повиновения новым хозяевам? Трудно вообще правильно разобраться, кто они такие теперь? Так ведь дело обстоит? Только подобное можно понять и представить, около каждого земледельца сторожа не поставишь! Вот когда восемь сотен свирепых копейщиков шли по основной дороге сюда просто открыто мимо ваших племен! И никто им ни в чем не помешал напасть на союзника! Никто даже не попробовал предупредить своих союзников! Вот тогда все подобное трудно понять! — продолжаю я правильно показывать огромную разницу между тотальным вторжением огромного количества злобных воинов и детскими шалостями каких-то бывших пастухов и землепашцев.

А может и не бывших даже совсем? Ведь где на убитых написано, откуда они пришли и кто такие вообще по жизни? Есть тут довольно слабая позиция в упреках толмача и его нового Бея, которые высказываются от имени основных Беев наших союзных племен.

— Могли ведь ваши новые крестьяне сами напасть на степных воинов? Если к ним пришли с несправедливыми поборами или еще как-то обидели? Взяли лишнего или любимых баб снасильничали?

Ответить толмачу и Бею нечего, сами они не совсем в курсе того, как там все произошло на землях бывшей Астрии.

Так что разговор о всяких претензиях сразу прекращается, а я иду смотреть на пригнанных обратно на родину черноземельцев. Они размещены под открытым небом на территории Сторожки, в основном здесь только взрослые бабы и немолодые мужики из крестьян. После недолгих переговоров я узнаю, что почти все забраны с этого берега Протвы еще в самом начале нашествия и угнаны сразу же в степи.

«Когда еще степняки были жадными до пленников и не встретились со мной», — понимаю я.

Из девяносто пленников пятеро не пережили долгого возвращения на родину, у двух десятков имеются всякие гнойные раны и тяжкие болезни. Таких степняки готовы отпустить сразу, но с остальными не торопятся расставаться.

— Нам нужны люди для работы в горах. Готовы менять ваших людей один в один на крепких арестантов! — слышу я понятное предложение через толмача от нового Бея.

— Странно, твои Беи обещали вернуть полонников без всяких условий? — удивляюсь я.

Но новый Бей не уступает, твердит только про обмен. Типа, арестантов стало слишком мало, поэтому нужны новые работники.

«Да уж, сами спровоцировали горную орду прийти сюда. Те пробитые дикари жестко проредили арестантов, теперь имеется явная провокация с отказом просто и без разговоров выдать наших людей», — понимаю сразу я.

Но молодой Бей не зря упирается, полонники находятся в Сторожке, где над ними осуществляется степняками полная власть. Забирать их придется силой, что многое нарушит в наших договоренностях со степью. Тем более звание Друга Степи определенно не дает мне возможности воспользоваться силой в данном вопросе.

«В любом случае остановится постройка дороги, степняки тут же уйдут, бросив всех арестантов на произвол судьбы. И потом придется снова договариваться, уже на гораздо более худших условиях. Зачем-то нужна подобная провокация основным Беям пяти племен? Но мое дело на нее так сразу не поддаваться», — решаю я.

Молодому Бею даны конкретные инструкции насчет полонников, от которых он не собирается отступать ни в каком случае. Еще мне кажется, что толмач что-то хочет мне сказать наедине, но пока не может при новом Бее. Вижу по его просящему взгляду и просящим интонациям, прямо читают подобные эмоции, но никак пока не получается остаться наедине.

Поэтому возвращаюсь к своим людям кое-что обсудить.

— Дринер, сколько у Аписа присмотрено лихих людишек в Асторе? — обращаюсь я к помощнику Аписа, отправившемуся вместе со мной на всякий случай. — Если по максимуму?

Обкатываю понемногу людей, которые выбивается в помощники уже к моим доверенным лицам. Беру с собой, присматриваюсь к ним. слушаю ответы и вопросы. Дринер должен знать немало про работу Аписа и понимать количество присмотренных преступников в том же Асторе. Ведь является его правой рукой и отвечает за работу с осведомителями.

— Господин Капитан, самых отъявленных, которых можно сюда отправить уже за дело, в основном все тех же астрийцев — три осьмицы, — отвечает мне он.