может оказаться современным мучеником, оставшимся без средств к существованию из-за моратория на термоядерные испытания.

– Комплекс вины – это вам не неразборчивый набор требований морали. Мне кажется, вы перегибаете палку.

Но когда он упомянул имя Изерли[17], Травен покачал головой.

Ничуть не смутившись, Осборн продолжал настаивать:

– Вы уверены, что не используете по аналогии образ Эниветока – ожидающего вашего пятидесятнического второго пришествия?

– Поверьте мне, доктор, нет, – твердо ответил Травен. – Для меня водородная бомба была символом абсолютной свободы. Я чувствую, что она дает мне право – даже обязанность – делать все, что захочу.

– Странная какая-то логика, – хмыкнул Осборн. – Разве мы не несем ответственности хотя бы за свое физическое «я», если уж ни за что другое?

– Думаю, не теперь, – ответил Травен. – В конце концов, по сути, все мы восстали из мертвых.

Однако он часто думал об Изерли: прототипе Человека Третьего Довоенного – а конкретнее, до Предпоследней Трети 6 августа 1945 года, периода, несущего на себе полный груз вины космических масштабов.

* * *

Вскоре после того, как Травен окреп настолько, что смог ходить, его пришлось спасать из блоков во второй раз. Теперь Осборн стал менее миролюбивым.

– Наша работа почти завершена, – предостерегающе сообщил он. – Вы здесь умрете, Травен. Что вы ищете среди блоков?

Могилу неизвестного гражданского лица, Homo hydrogenensis[18], Человека с Эниветока, пробормотал про себя Травен, а вслух сказал:

– Послушайте, доктор, ваша лаборатория находится не на том конце острова.

– Я в курсе этого, Травен, – язвительно ответил Осборн. – В вашей голове плавают более редкие рыбы, чем в любой стоянке для подводных лодок.

За день до отъезда молодая женщина отвезла Травена к бассейнам, куда он впервые приехал. В качестве последнего подарка, неожиданного ироничного жеста со стороны биолога, она привезла для Осборна список условных обозначений для хромосомных таблиц. Они остановились у заброшенного музыкального автомата, и женщина наклеила список на панель выбора пластинок.

Они бродили среди лежащих на спине обломков бомбардировщиков. Травен потерял ее из виду и десять минут рыскал по дюнам, пока не нашел в небольшом амфитеатре, образованном наклонными зеркалами устройства на солнечной энергии, построенного одной из предыдущих экспедиций, посетивших остров. Женщина улыбнулась Травену, когда он переступил порог. В разбитых стеклах отражалась дюжина ее фрагментированных изображений – на некоторых она была без головы, на других множество ее рук обвивали ее тело, как змеиные конечности индуистской богини. Сбитый с толку, Травен повернулся и пошел обратно к джипу.

Когда они отъехали, он пришел в себя и рассказал, как мельком видел жену и сына.

– Их лица всегда спокойны, – сказал он. – Особенно у сына, хотя на самом деле он часто смеялся. Единственный раз его лицо было серьезным, когда он родился – тогда ему казалось, что впереди у него миллионы лет.

Молодая женщина кивнула.

– Надеюсь, вы их найдете. – Подумав, она добавила: – Доктор Осборн собирается сообщить военно-морскому флоту, что вы находитесь здесь. Так что спрячьтесь где-нибудь.

Травен поблагодарил ее.

На следующий день, когда она улетала в последний раз, он помахал ей рукой из центра лабиринта блоков.

Группа моряков

Когда за ним пришла поисковая группа, Травен спрятался в единственно логичном месте.

К счастью, обыск был поверхностным и прекратился через несколько часов. Моряки захватили с собой пиво, и вскоре поиски превратились в обычную пьянку.

Позже Травен обнаружил на стенах телебашен меловые кружки с непристойными диалогами, как бы выходящими изо ртов темных силуэтов, придавая их позам приапическое веселье танцоров на наскальных рисунках.

Кульминацией вечеринки стал поджог запасов бензина в подземном резервуаре рядом со взлетно-посадочной полосой. Прислушиваясь сначала к мегафонам, выкрикивающим его имя, к эху, затихающему среди дюн, подобному жалобным крикам умирающих птиц, затем к грохоту взрыва и смеху, когда десантный корабль уплывал, у Травена возникло предчувствие, что это были последние звуки, которые он услышит в своей жизни.

Он спрятался в одном из бассейнов-мишеней, лежавшем среди разбитых тел пластиковых манекенов. В жарком солнечном свете их изуродованные лица невидяще глядели на него из переплетения конечностей, а расплывчатые улыбки походили на улыбки беззвучно смеющихся мертвецов.

Их лица не выходили у Травена из головы, когда он перелезал через тела и возвращался в свой бункер. Направляясь к кварталам, он увидел фигуры жены и сына, стоявших у него на пути. Они были менее чем в десяти ярдах от него, их белые лица смотрели на него с выражением почти ошеломляющего ожидания.

Никогда еще Травен не видел их так близко к кварталам. Бледные черты лица жены, казалось, светились изнутри, ее губы приоткрылись, словно в приветствии, одна рука поднялась, словно намереваясь пожать его руку. Лицо сына со странно застывшим выражением смотрело на него с той же загадочной улыбкой ребенка на фотографии.

– Джудит! Дэвид!

Пораженный, Травен побежал к ним и тут во внезапном шевелении света и тени увидел, как их одежда превратилась в саваны, увидел раны, обезображивавшие их шеи и грудь. Потрясенный, он вскрикнул, а когда они исчезли, убежал в безопасные блоки.

Катехизис[19] прощания

На этот раз Травен обнаружил, что, как и предсказывал Осборн, не может выбраться из блоков.

Где-то в центре лабиринта он сел, прислонившись спиной к бетонной стене, и поднял глаза к солнцу. Линии окружающих кубов очерчивали горизонт его мира. Временами казалось, что они приближаются, нависая подобно утесам, промежутки между ними сужались так, что их разделяло чуть больше расстояния вытянутой руки, и в них пролегал лабиринт коридоров. Затем они удалялись, отделяясь друг от друга, как точки расширяющейся Вселенной, пока ближайшая линия не образовала прерывистый частокол вдоль горизонта.

Время сделалось квантовым, прерывистым. В течение нескольких часов наступал полдень, блоки отбрасывали тени, тепло отражалось от бетонного пола.

Затем внезапно Травен обнаруживал, что сейчас ранний полдень или вечер, а тени повсюду напоминали указующие персты.

– Прощай, Эниветок, – пробормотал он.

Где-то мелькнул огонек, словно отразившийся от блоков, похожий на оторвавшуюся косточку абака[20].

Прощай, Лос-Аламос. И снова блок словно исчез. Проходы вокруг него оставались нетронутыми, но где-то в сознании Травена появился кусочек пустого пространства.

Прощай, Хиросима.

Прощай, Аламагордо.

«Прощайте, Москва, Лондон, Париж, Нью-Йорк…»

Мысли замерцали рябью потерянных чисел. Травен замер, осознав тщетность прощания со своим мегатлоном[21]. Такое прощание потребовало бы от него поставить свою подпись на каждой частице во Вселенной.

Итоговый полдень: Эниветок

Блоки теперь заняли свои места на бесконечно вращающемся колесе обозрения.

Они поднимали Травена в небо, откуда он видел весь остров и море, затем снова опускали его сквозь непрозрачный диск бетонной равнины. Отсюда он