class="p1">Бог… Как много в этом слове… От одной только мысли о том что ждет меня впереди, мне становилось хорошо. Хотя только что, вот прямо мгновение назад, казалось что лучше уже быть не может.

Но тут вмешался Володенька.

Огромная лапа легла мне на плечо и прижала к креслу. Я дёрнулся — бесполезно. Володенька держал крепко.

Хотя чего это я? Я же Бог, я могу все. Что мне этот переросший кусок хитина? Тьфу. Грязь из-под ногтей.

Я не злился, ибо злость это не то что должен испытывать Бог. Не по статусу. Злиться на грязь? На пыль? Я просто пожелал, чтобы он исчез. Чтобы рассыпался в прах, сгорел, испарился — весь, вместе с костяными наростами и его вечной, бесконечно дурацкой добротой. Я вложил в это желание всё, что у меня было.

Но ничего не произошло.

Володенька не исчез. Даже не дрогнул. Лапа продолжала давить на плечо. В голове возникла картинка — тёплая, неуклюжая, будто нарисованная кривыми карандашными линиями: он стоит рядом, и хочет, чтобы я успокоился. Взял себя в руки, отбросил дурацкие мысли.

Но я не хотел успокаиваться. Я хотел, чтобы он убрался. Немедленно. Навсегда.

Собравшись и сосредоточившись, я попытался снова. Надавил, ощутил, подумал.

Но нет, не вышло. Опять.

И тут я понял очевидную вещь. Володенька был вне системы. Он не подчинялся командам. Ни моим, ни чьим-либо ещё. Дикий и свободный от любого контроля.

И вот тогда я разозлился. Точнее нет, не так. испугался. Испугался за свое божественной будущее, за вечность что маячила на горизонте. И тогда я ударил. Сильно, с неистовым желанием уничтожить. Ударил импуьсом, который должен был разорвать его изнутри. Володенька пошатнулся, но устоял. Я ударил ещё. Ещё. Ещё. Он качался, дышал тяжело, упирался лапами в пол, но стоял. И не отпускал.

А потом он ударил в ответ.

Только хвост мелькнул и свистнул рассекаемый воздух.

Я отключился.

* * *

Темнота расступилась не сразу.

Сначала появился знакомый гул, означавший что мы всё ещё летели. Я попытался поднять руку, протереть слипшиеся глаза, но не смог. Жёсткая верёвка впилась в запястья.

Связали?

Ну да. Похоже на то.

Свыкнувшись с новыми ощущениями, я понял что лежу на полу грузового отсека, прижимаясь щекой к ребристой, холодной поверхности. Когда мне удалось открыть глаза и куда-то сфокусироваться, я разглядел огромную тёмную тушу рядом. Володенька сидел, поджав лапы, и смотрел на меня в упор.

Мне стало не по себе. Что происходит? Какого черта?

Но тут же в голове всплыла картинка: вспышки в небе, «Апачи», ракеты, и я — бог.

Сейчас, ощущая под собой холодный металлический пол, это казалось диким и нереальным. Но ведь в тот момент я действительно мог всё. Я пошевелился. Ничего такого не было. Попытался вызвать то ощущение — не откликалось.

Во мне будто чего-то не хватало. Чего-то привычного, знакомого. Но чего именно, понять я не мог.

Не отчаиваясь, я напрягся, задержал дыхание, мысленно приказал верёвке лопнуть.

Не сработало. Только пальцы занемели сильнее. Ещё раз. Ещё.

Но нет. Ничего. Вообще ничего.

Сука…

Вот тогда и накатило. Был богом, держал мир в кулаке, а теперь какой-то кусок бечёвки сильнее меня. Я запрокинул голову, стукнулся затылком о переборку. Хотелось закричать, но сил хватило только на хриплый выдох.

Володенька чуть подвинулся.

Рядом зашуршало. Я открыл глаза — дед. Он присел на корточки, глянул на меня, пожевал губами.

— Очухался, стало быть! — прокричал он мне прямо в ухо, перекрывая шум двигателя.

— Вроде… — прохрипел я и закашлялся.

Дед оглядел меня с головы до ног. Взгляд задержался на связанных руках.

— Развязывать не буду! — проорал он так же громко. — Сам понимаешь!

Я кивнул, хотя не понимал. Я вообще сейчас мало что понимал.

Память возвращалась обрывками, короткими и непонятными.

Я сижу на месте второго пилота, отдаю приказ на возвращение. Ротмистр летит в переборку. Вспыхивают «Апачи». Это делал я — и одновременно не я, а кто-то другой, кто сидел внутри моей головы. Сейчас он ушёл, но оставил тяжелое похмелье и пустоту. Так, наверное, чувствуют себя умалишённые, когда их запаковали в смирительную рубашку и везут в дурдом. Не помнят в деталях, что натворили, смотрят на санитаров и не понимают, за что с ними так. Только у меня вместо санитаров — Володенька и дед в пестрой рубахе.

— Курить есть? — спросил я.

Дед развёл руками.

— Нету.

— У меня в кармане глянь, в правом.

Дед пошарил, вытащил смятый бумажный свёрток. Развернул — из него высыпалось несколько окурков разной длины и степени докуренности. Он ухмыльнулся, выбрал два подлиннее, чиркнул зажигалкой, прикурил, вставил окурок мне в губы. Потом прикурил ещё один, затянулся сам.

Я закашлялся, едва удержав бычок на краешке губ. Дед только усмехнулся, окутываясь дымом.

И вдруг мне стало хорошо. Спокойно стало. И еще радостно.

Не от дыма, никотин не при чем. От того, что я жив. От того, что я не бог. От того, что я это понимаю — а значит, не сошёл с ума. Да, крыша съехала — но вернулась обратно.

Вертолёт качнуло на воздушной яме. Я втянул дым, задержал в лёгких, выдохнул. Ухмыльнулся тому, как выгляжу: недавний бог с бычком в зубах.

Наверное с медицинской точки зрения всё объяснялось просто. Мания величия как побочный эффект перегрузки. Резкое падение серотонина после отключения. Я не силен в этом, но знал что врач сказал бы: «Пациент перенёс психоз с бредом всемогущества, сейчас наблюдается остаточная депрессия». Хотя мне плевать на диагнозы. Я курил драный окурок, слушал гул двигателей и радовался, что я — это снова я.

С каждой затяжкой в голове прояснялось, и вдруг среди этой ясности, как заноза под ногтем, зашевелилось что-то ещё. Словно я вспомнил что-то давно потерянное, хорошо знакомое, но почему-то забытое слово.

Вдохнув дым, я замер, пытаясь сосредоточиться, шестым чувством понимая что это «что-то» сейчас важнее всего. Важнее ковчега, важнее порталов, важнее связанных рук и моего недавнего безумия. Оно касалось не меня одного — всех. Я чувствовал это так же ясно, как гул двигателей, но смысл ускользал, не давался.

От попыток вспомнить, меня отвлекло поведение вертолета. Он качнулся и пошёл на снижение. Двигатели изменили тон, лопасти застучали чаще. Мы садились.

Через пару минут толчок — и машина замерла.

Когда мы взлетали, задняя рампа, которую выломал Володенька, кое-как закрылась. Оставалась щель в которую я мог разглядеть очертания зданий