как самого лагеря, так и отдела репатриации Дальневосточного военного округа. Несмотря на нехватку кадров и плохую санитарную обстановку, в лагере должен был находиться постоянный трехтысячный резерв переселенцев на случай непредвиденных срывов в их прибытии. В связи с этим в нем необходимо было разместить 6000 человек при фактической емкости в 5000.

Массовая отправка японцев на родину порождала острую нехватку рабочей силы. Руководители Сахалинской области не раз ходатайствовали перед центральными властями о сокращении темпов репатриации и о срочном завозе советских граждан на остров. Они отмечали, что установленные планы по отправке не выполнялись на местном уровне – секретари райкомов запрещали исполнять приказы о репатриации. Это вело к невыверенной доставке репатриантов в лагерь, в результате чего их приходилось сажать на корабли практически сразу по прибытии, и к отправке не полностью загруженных судов. Но в целом, несмотря на трудности, план по репатриации выполнялся. Одновременно с японцами, особенно со специалистами промышленности, заключались договоры на работу на 2–3 года, после чего они по желанию могли отправиться в Японию или остаться на Сахалине»[196].

Параллельно с репатриацией шло массовое переселение людей из Центральной России на Сахалин. Их привлекали различными льготами, в том числе бесплатным провозом багажа, денежными пособиями, правом на покупку дома, на получение скота и урожая, равноценного тому, что люди оставляли. И таких льгот было множество.

Бывший директор Государственного архива Сахалинской области Лариса Драгунова вспоминала: «Случалось, что переселялись целыми колхозами. Добирались до Сахалина около месяца. Если судить по документам, то в дороге, как и в жизни, случалось всякое – болезни, лишения, а то и смерть. Когда люди прибывали на остров, их подселяли в дома, где еще жили японцы. То есть одна семья скоро уедет, а другая уже поселилась».

Руководитель архивного агентства Сахалинской области Александр Костанов рассказал: «За первые пять послевоенных лет около двух миллионов человек въехали или выехали с Сахалина, там был настоящий Вавилон. Приезжали наши шахтеры, колхозники, особенно много было рыбаков – астраханских, волжских, правда, Каспий – не Тихий океан, а Волга – не Охотское море, и японцам приходилось их обучать. Зачастую семьи жили вместе, причем абсолютно нормально, – это могут подтвердить тысячи людей».

Лариса Драгунова вспоминала, как архивным работникам пришло письмо от пенсионера из Владивостока. В этом письме он рассказал, как вместе с родителями еще совсем маленьким оказался на Сахалине. Их поселили у японской семьи, которая готовилась к репатриации. Какое-то время две семьи жили вместе, а затем японцы уехали и оставили все свои припасы новым постояльцам. По словам мужчины, только благодаря этим припасам его семья не умерла от голода[197].

«Правительство приняло решение репатриировать с Южного Сахалина по 15 тыс. человек в месяц. В 1948 г. план репатриации выполнялся. Основные затруднения для органов репатриации были в несвоевременной подготовке репатриантов в районах и направлении их в 379-й лагерь. К тому же отсутствие постоянного морского транспорта для вывоза репатриантов из Углегорского, Лесогорского районов и Курильских островов довели дело до того, что репатриацию с этих районов завершили только в 1949 г.

Органы репатриации уже в августе 1948 г. заметили стремление отдельных работников районов и области задержать людей, особенно это касалось крестьян, которых хотели оставить на 1949 год. С просьбой об этом облисполком и обком ВКП(б) обратились в правительство. Молотов не разрешил оставить японцев и предложил местной администрации выполнить постановление правительства и закончить репатриацию японского гражданского населения с Южного Сахалина и Курильских островов в ноябре.

Но не тут-то было. В декабре был расформирован отдел репатриации Дальневосточного военного округа, а на Сахалине остались 4446 человек. Упорство и настойчивость местной администрации становятся понятными, когда узнаешь, что японцам разрешалось брать с собой 100 кг имущества на человека. Дом, скот, орудия труда с собой брать не разрешалось. За всем этим нужно было кому-то присмотреть. Без помощи японского населения здесь было не обойтись. По этой причине было задержано минимально необходимое число японцев. Вторая причина заключалась в том, что из дальних районов не успели вывезти репатриантов. В Углегорском, Лесогорском и Томаринском районах осталось 3261 человек из общего числа оставшихся.

Репатриация последних оставшихся японцев была осуществлена в июне 1949 г. Ими уже особенно никто не занимался, и если бы не обязательства СССР, то они, наверняка, остались бы там жить на более продолжительное время. По постановлению правительства № 2326—905с от 10 июня 1949 г. в Японию с Южного Сахалина было отправлено 4708 японских граждан. После их отправки на острове осталось 943 человека. В их числе 469 человек, пожелавших остаться в Советском Союзе, 187 детей до 16 лет и 287 человек репрессированных японцев, последний из которых должен был освободиться в 1974 г.»[198].

Как видим, депортация японцев с Южного Сахалина прошла куда более мягко и гуманно, чем депортация японцев из Китая, Маньчжурии и Индонезии. По моему мнению, альтернативы депортации японцев у советского правительства во второй половине 1940-х гг. не было и быть не могло.

Заключение

Массовые депортации и переселения представляют собой страшные страницы Второй мировой войны. Однако они не идут ни в какое сравнение с фашистскими концлагерями и газовыми камерами, а также с бомбардировками мирных городов Европы и Японии, проводившимися ВВС Англии и США.

Кстати, депортации и переселения проводились и в последующие годы, причем они непосредственно не были связаны с событиями Второй мировой войны. Так, в ходе конфликтов, связанных с разделом Индии и Пакистана, было депортировано 16 млн человек. Массовые переселения и депортации имели место в процессе колониальных войн. К примеру, англичане во время войны в Малайе в 1951–1953 гг. насильственно переселили свыше полумиллиона китайцев.

Правительства США и стран НАТО, и их «свободные» СМИ уже свыше полувека представляют переселения и депортации, произведенные советской администрацией в 1941–1947 гг. варварским преступлением, а те же деяния США, Англии, Польши, Чехии и т. д. оправдываются или попросту замалчиваются. Результатом этого вектора психологической войны стало возникновение у обывателей Европы образа России в качестве варварской и агрессивной страны.

Мало того, подобная пропаганда помогает США и странам НАТО вести политику двух стандартов. Так, в ЕС давно официально принята политика мультикультуризма, то есть политика, направленная на развитие и сохранение в европейских государствах культурных традиций всех национальностей. Они имеют право говорить и получать образование, включая высшее, на своем языке, развивать свою культуру и историю.

В то же время в Прибалтике и на Украине царит оголтелый национализм. Там перед миллионами русских людей поставлена альтернатива: или полная ассимиляция с «коренным» населением, то есть принятие его