Захват пошёл за сливом, не в воду — через меня к воде. Я сам расширил ему дорогу.

Пришлось закрыть — поздно, неловко, с такой внутренней царапиной, будто я содрал кожу под рёбрами. В глазах на миг вспыхнуло белое. Я прикусил язык, чтобы не вскрикнуть, и почувствовал кровь уже там, во рту.

«Течь» наконец выпала из пальцев.

Она звякнула о балюстраду, ударилась ещё раз и осталась лежать рядом, слишком далеко. Звук был мелкий, обидный, не для реликвии. Я смотрел на тёмную ручку в двух ладонях от себя и не мог дотянуться.

Тяга не ушла: держалась она уже не за инструмент — за след, который инструмент протащил через меня. Вот в чём была ловушка: не на дверь, не на кладку, не на живой поток Ворона. На привычку читающего доверять ответившей нити.

В шее дёрнулась знакомая тонкая боль.

Та самая, которую я помнил из палаты под колодцем, когда чужой голос подошёл слишком близко. Захват тянулся туда, где у меня было тоньше всего. Я вдавил лоб в камень и прошептал:

— Не туда.

Получилось беззвучно — губы шевельнулись, и только.

Я попробовал последний рабочий ход: отпустить всё сразу, провалить собственный поток вниз, как Тойн учил на осыпи. Иногда вещь, которую не держат, нельзя вырвать. На полсекунды тяга дрогнула. Я даже успел подумать: вот он, грязный вход.

Потом чужая работа перестроилась — не умно и не быстро, просто заранее, как замок, в котором предусмотрели вторую бородку ключа, — и меня потянуло ровнее.

В этом было самое страшное: ловушка не злилась, не радовалась и не торопилась. Она не знала меня, не хотела моей смерти и не собиралась доказывать превосходство. Она просто выполняла сделанную для неё работу. Если бы к ней пришёл другой тонкий мастер, она взяла бы его так же. Если бы пришёл Тойн, я вдруг понял, и сердце во мне на миг взбрыкнуло бы сильнее, она потянулась бы к нему.

Я представил старика на моём месте: линзы съехали, щёка в каменной крошке, рука ищет «Течь». И от этой картинки мне стало холоднее, чем от мокрого моста.

Хорошо, что я пошёл один, мелькнуло во мне, — даже сейчас я нашёл, чем оправдаться.

Камень под щекой стал очень большим. Я слышал в нём воду, шаги наверху, далёкий кашель дозорного — и собственные зубы. Левая рука онемела, потом вернулась иголками. Во рту появился медный вкус. Я провёл языком по дёснам и понял, что кровь моя.

Ворон не разбирал город — эта мысль пришла без грома. Просто всё, что я видел раньше, повернулось другой стороной. Он не только снимал пояса. Он оставлял места, куда стекут такие, как я: любопытные, тонкие, уверенные, что если видят шов, то владеют им. Не капкан с зубами — ведро под крышей, капля за каплей. Я был каплей.

По мосту кто-то шёл — ровно, без осторожности и без спешки. Так ходят люди, которых ждёт не человек — работа. Шаги остановились у моей головы.

Я не смог поднять глаз. Видел только сапог: тёмная кожа, сухая, хотя мост был мокрым; на носке серый след известки. Человек стоял рядом и не наклонялся.

Я попытался сказать «помогите» — не потому, что думал, будто он поможет: тело ещё не поняло, кто стоит рядом, и тянулось к любому человеку, как тонущий тянется даже к тому, кто его толкнул. Из горла вышел один сип, без согласных. Сапог не двинулся.

— Ты вчера выдал себя на полделения, — сказал Ворон.

Голос был тихий, занятый, скупой — словно на меня жалко было тратить целое дыхание. Беззлобный. От этого хотелось сильнее ударить его, если бы у меня было чем ударить.

— Сегодня — на остальное. Это профессиональная болезнь людей, которые думают, что у них есть время. У некоторых из вас в самом деле выходит. У тебя — нет. — И, помолчав: — Инструмент хороший. Жаль.

Сапог отступил, и Ворон пошёл к нижней арке. Я слышал, как он двинул засов у двери Кривого колодца аккуратно, без скрипа. Потом шаги ушли вниз. У него ещё оставалась работа на пятом слое. Я лежал сверху, использованный, пустой, и понял, что он не задержался не из жестокости. Просто я уже не был задачей.

Дверь под мостом закрылась не до конца. В щели остался тонкий свет, тёплый, человеческий, от фонаря внутри. Он дрожал на воде, ломался о пену и капустный лист. Я смотрел на этот свет боковым зрением и думал, что если бы мог крикнуть, в городе нашёлся бы кто-нибудь — дозорный, пьяный, прачка, кто угодно.

Но весь мой ум ушёл на то, чтобы не умереть, и не оставил сил на простой человеческий шум. Холод полез под куртку.

Я попытался повернуть голову к «Течи» — не вышло. Попытался вдохнуть глубже — воздух вошёл, но ничего не поднял. Боли почти не было: боль требует остатка сил, а у меня отняли даже это.

Где-то рядом снова звякнула бутылка — обычный ночной звук, глупый, домашний. Мир не умел отличать смерть от мусора на ветру, он звякал одинаково. Бутылка прокатилась ещё на пол-оборота и упёрлась в шов между плитами — даже ей было за что держаться.

Тогда я стал держать в голове Миру.

Не весь дом, не весь мир — только её: хохолок после сна, мука на пальцах, серьёзная складка между бровями, когда она делит лепёшку на завтра. Серебряный оберег на её шее. Тёмный речной камешек под подушкой. Луковица в плошке, которую она отложила мне, потому что сама делала вид, что лук не любит.

Я держал это вместо дыхания.

На миг получилось: Мира была у меня такая ясная, что я почти услышал, как она утром сердится на крупу, которая пригорела снизу и осталась сырой сверху. Почти увидел, как она найдёт на столе третий кусок лепёшки и сперва обрадуется, а потом поймёт, что меня нет. Мне захотелось не спасать мир, не обойти Ворона, не быть тонким и нужным. Захотелось только сесть за тот стол раньше неё и сказать: я здесь.

Тойн был прав. Мира была права. Я пошёл один и соврал там, где мне оставили дверь назад. Знание привело меня к нужному месту и уложило правильным боком — вот и вся его цена там, где тебя ждут.

Я вспомнил Тойнову ладонь на ободке светоча. Нижний ход, грязный, рабочий. Вспомнил,