старый артефактор может тебя сохранить живым. А что постою с тобой у стены — постою. Я к твоему верстаку пришёл в восемнадцать лет, постоять на старости тоже сумею.

— Спасибо, мастер, — сказал я.

— Хм, — сказал Тойн.

Это было одно «хм», обыкновенное. Большего я просить не стал. Я взял шестой светоч, Тойн пошёл к своей линзе, и мы оба молчали — но это было другое молчание, чем то, в котором я работал у него ещё неделю назад. Это было молчание двух человек, у которых на сегодня появилась одна на двоих маленькая, тихая договорённость, и которые её аккуратно несут, чтобы не расплескать.

Я вернулся домой ранним вечером. На лестнице поймал себя на том, что заранее готовлю лицо: усталое, ровное, такое, от которого Мира вчера отступила. Пришлось остановиться на площадке и подождать, пока это лицо с меня слезет.

Внизу Бричен спорил с кем-то про цену пеньки. Из нашей двери пахло лавром и подгоревшей крупой. Дом был тем же самым, но я уже знал, как легко в нём найти удобное слово и прикрыться им от человека, который любит тебя сильнее, чем ты того стоишь.

Мира открыла дверь и сразу прижала ладонь мне в грудь.

— Ты опять серьёзный.

— Я сегодня весь день серьёзный.

— Это плохо?

— Сегодня — нет.

Она серьёзно посмотрела мне в лицо.

— Алекс. Я хочу тебя спросить. Не врать.

Это её «не врать» я слышал от неё последний раз года в восемь, когда она поймала меня на мелочи и завела устав. Сейчас она сказала его как взрослая. Я кивнул.

— У тебя что-то будет.

— Будет.

— Большое?

— Большое.

— Сейчас?

— Через неделю-другую.

— Я могу помочь?

Я смотрел на неё и взвешивал. В прошлой попытке она помогла мне тем, что просто была дома и дышала за стенкой. Это было много. Но я взял эту помощь тайком, как берут со стола чужую монету и потом говорят себе, что всё равно потратили на хлеб.

— Можешь, — сказал я. — Помоги мне быть не одному. Сегодня и завтра — никуда меня одного вечером не отпускай. Спрашивай, куда я. И — если я не отвечу — ходи за мной. Ты у меня хитрая, ты сумеешь.

— Сумею. — Она смотрела на меня снизу, очень серьёзно. — А ты мне за это что?

— А я тебе за это — не пойду один.

— Поклянись.

— Сестрой клянусь.

Она не сразу приняла клятву. Сложила руки на груди, как маленькая старуха у лавки, которая проверяет сдачу.

— Один — это как?

— Один — это без тебя и без Тойна.

— А если ты выйдешь «на минутку»?

— Значит, не один.

— А если скажешь, что устал?

Вот тут она попала точно. Я опустил глаза на её носки — мои старые, с дыркой у большого пальца.

— Тогда ты имеешь право мне не верить.

— И идти за тобой?

— И идти за мной.

— Даже если ты будешь злиться?

— Особенно если буду злиться.

Мира подумала, потом протянула мне руку.

— Ладно. Договор.

Я пожал её ладонь — тёплую, в крупяной пыли, без единой героической мозоли. Именно поэтому и было страшно впускать её в это дело хотя бы на шаг.

Она кивнула удовлетворённо, как кивает мастер на хорошо проговорённое условие, и пошла греть нам ужин.

Я смотрел в её спину — маленькую, прямую, в моих старых носках — и понимал, что сделал: впустил её в войну. Чуть-чуть, на один шаг. Она не знала ни Ворона, ни колодца, ни того, как звучит «у тебя — нет». Знала только, что брат может вечером сделать глупость, если его вовремя не схватить за рукав.

Этого уже хватало, чтобы однажды пришлось за неё платить. Но вчера я заплатил дороже — когда промолчал.

Мы поели крупы. Мирина крупа в этот раз вышла особенно хороша — она увлеклась и положила лишнее пёрышко лаврового листа, и весь дом пах лавром так, как у нас никогда ещё пах. Я смеялся, она смеялась, мы доели до донышка. Она ещё успела рассказать мне, что лавр кладут все великие повара, что Бриченова жена ей просто завидует и что завтра она положит два пёрышка. Потом я уложил её и подождал, пока дыхание за занавеской станет ровным.

В нижнем городе под холмом сейчас, я знал, к колодцу подходил спокойный человек. До пятого слоя ему оставалось ещё несколько ночей; сегодня у него была другая тонкая работа. Я знал, как он постоит у двери, как двинет засов, чтобы сторож на верхней площадке спал дальше. К Медному мосту он этой ночью даже не подойдёт — на мосту сегодня никто не лежит. «Течь» осталась у Тойна на верхней полке, и я впервые за день позволил себе этому порадоваться.

Увидеть Ворона из окна было нельзя, да я и не за этим стоял. Я стоял, чтобы знать, где он сейчас, и держать в голове разницу между знанием и правом лезть. Новая работа начиналась с удержанной руки.

Я долго слушал. Ночью у Кальдера тонкий слух. Под холмом шёл далёкий ход, похожий на большие старые часы в чужой пустой комнате: ровный, без пропуска, без торопливости. Это был он — снизу, через слои, по своему рисунку. Рядом с этим ходом я держал свой собственный маленький ответ: мы шли вразнобой, и сегодня меня это устраивало.

Знание работает там, где люди привычны. Дозорный уходит за вином. Собаки помнят запах. Ровен всё так же лопает камень. А там, где ждёт человек, умеющий читать читающего, знание становится дорожкой к его руке. Значит, путь туда, куда меня тянет знание, мне заказан — а если когда-нибудь идти, то вдвоём.

Один раз я всё-таки отошёл от окна к двери.

Выходить я вроде бы и не собирался — проверить засов, пройтись по комнате, перестать слышать этот мерный подземный ход всем телом. Рука сама легла на щеколду. Дерево под пальцами было тёплое, домашнее.

— Алекс? — сонно сказала Мира из-за занавески.

Я замер.

Она так и не проснулась до конца. Просто повернулась на другой бок и пробормотала:

— Договор.

Я убрал руку от двери.

Я подумал о Тойновом четвёртом подмастерье, который выжил. Простое слово у него оказалось крепче всех красивых ходов: «не пойду». Я попробовал примерить это слово на себя — оно не легло, слишком сухое, слишком окончательное. Тогда я положил рядом другое, своё, пока посильное: не один.

До рассвета я так и не лёг — сидел на полу у окна, в тёмной комнате, и держал эту