а от невыносимости этого вопроса. Она медленно, как будто каждое движение давалось огромным усилием, опустилась на холодные ступени перед ним. Колени подкосились. Она обняла его, прижала к себе крепко-крепко, закрыв глаза, вдыхая запах его волос – единственное, что еще пахло жизнью, а не прахом и чернилами тоски.

– Алекс… – ее голос был хриплым, сорванным.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы достать что-то из кармана пальто. Сначала – старинный перстень с темным камнем. Его перстень. Она молча взяла руку Алекса и надела кольцо ему на палец. Оно было велико, болталось.

– Это… его подарок тебе, – просто сказала она.

Потом ее пальцы нащупали в другом кармане желтоватый уголок. Она достала фотографию из дневника. Того самого, где седой профессор Джексон улыбался устало, но тепло. Она показала ее Алексу.

– Смотри… – прошептала она.

Алекс всмотрелся. Узнал черты. Надежда в его глазах начала гаснуть, заменяясь недоумением, а потом – нарастающим ужасом. Он взглянул через плечо Элианы, на пустые ступени, на темный подъезд замка, ища кого-то, кто должен был выйти следом.

– Где он? – спросил он тихо, голос дрогнул. – Он приехал?

Он снова оглянулся, ища. Элиана взяла его лицо в свои ледяные ладони, заставив смотреть только на себя. В ее глазах стояла такая боль, что Алекс вдруг замер.

– Алекс… – ее голос сорвался. – Его больше нет. – слова упали как камни. – Он не приедет. Никогда.

Тишина длилась одно сердцебиение. Потом лицо Алекса исказилось. Глубокая, детская скорбь, чистая и разрушительная, вырвалась наружу. Он зарыдал, всхлипывая так, что заходилось все его маленькое тело, и снова вжался в нее, цепляясь, как будто она была последним якорем в рушащемся мире. Его слезы заливали ее шею, пальцы впивались в ткань ее одежды.

Элиана не сдерживалась больше. Тихие, горькие слезы покатились по ее щекам, смешиваясь с его. Она прижимала его к себе, качала, шепча что-то бессвязное, бесполезное против этой бездны горя. Они сидели на ступенях замка – мать и сын, объединенные невыносимой потерей, залитые лунным светом и собственными слезами.

Мариус стоял как изваяние. Его лицо было каменным, но ярость и боль клокотали внутри, ища выхода. Внезапно он резко развернулся и со всей силы ударил кулаком по древней каменной колонне у входа. Глухой стон камня, треск крошащейся кладки. Пыль и мелкие камешки посыпались вниз.

– Мариус! – Айса вскрикнула, инстинктивно зажимая рукой рот, не столько от испуга, сколько чтобы заглушить собственный стон. Ее глаза были полны боли. Она знала. Она знала с самого начала, с того момента, как Дамьен ушел, что это должно случиться. Но знать – одно, а чувствовать эту пустоту, эту разрушительную волну горя, захлестнувшую Элиану и Алекса… Она не знала, что будет так больно. Она видела, как хрупка Элиана, как она висит на самой грани, и страх сжал ее сердце.

Когда первая, самая острая волна детских слез Алекса немного схлынула, сменившись тихими всхлипываниями, Айса сделала шаг вперед. Ее движение было решительным, но мягким. Она подошла, аккуратно коснулась плеча Алекса.

– Пойдем, милый, – сказала она ласково, но твердо, стараясь не смотреть на Элиану, чье лицо было залито слезами, а взгляд устремлен в никуда. – Я почитаю тебе. Маме… – ее голос дрогнул, – …маме нужно отдохнуть с дороги. Она очень устала.

Алекс неохотно отпустил Элиану, его пальцы еще сжимали край ее пальто. Айса крепко взяла его за руку и повела вверх по ступеням, мимо молчаливого и напряженного Мариуса, в спасительную тень входа.

Элиана не двинулась с места, пока их шаги не затихли. Потом она медленно поднялась. Ее движения были механическими, лишенными жизни. Она, не глядя на Мариуса, не глядя на замок, направилась прямиком внутрь. Ее шаги звучали гулко по каменным плитам холла. Она знала путь. Кабинет. Его кабинет.

Она дошла до знакомой тяжелой двери, открыла ее и вошла. Дверь захлопнулась за ней с громким, окончательным стуком, эхом, прокатившимся по коридорам. Звук был таким громким и таким одиноким, что заставил даже Мариуса вздрогнуть.

Никто не двинулся с места. Никто не пошел за ней. Никто не посмел постучать, спросить или потребовать. Все – Мариус, слуги, невидимые в тени, даже сам древний камень замка – понимали. Понимали глубину ее горя. Понимали, что она привезла не надежду, а тяжелый, непоправимый груз потери. Она надеялась обрести семью. А привезла только пепел и бесконечную скорбь. И теперь дверь кабинета отделяла ее от мира – мир остался снаружи, а ее океан боли захлестнул комнату, где все еще витал его дух.

Кабинет поглотил ее. Воздух был тяжел запахом старой кожи, пергамента и дымом от камина. Элиана подошла к массивному резному бару. Ее пальцы нащупали знакомую угловатую бутылку его любимого шотландского виски – крепкого, дымного, обжигающего горло. Она налила полный тяжелый стакан, не разбавляя, и потянулась к его глубокому кожаному креслу у камина.

Она утонула в кресле, впиваясь взглядом в пляшущие языки пламени. Тепло лизало поленья, но не достигало ее, закованной в лед собственного горя. Над камином, в золотистом отблеске огня, висел портрет. Они. Элиана, сияющая, с беззаботным смехом в глазах. Дамьен, обнимающий ее, с мягкой, редкой улыбкой, светившейся только для нее. Первые дни. Иллюзия счастья, обреченная с самого начала.

Она поднесла стакан к губам. Первая порция обожгла горло, вызвав спазм, но притупила острие боли, хоть на волосок. Вторая – растеклась тяжелым теплом по животу, смазав острые углы реальности. Третья… Четвертая… Пятая… Она пила медленно, методично, неотрывно глядя то на огонь, то на проклятый портрет. Слезы текли безмолвно, смешиваясь с горьковатым вкусом виски на губах. Бутылка опустела. Пустота внутри казалась чуть менее бездонной, мысли заволокло густым, ватным туманом. На капельку легче. Ложь, но такая сладостная.

Она попыталась встать. Ноги не слушались, подкосились. Мир закачался, поплыл. Она схватилась за край кресла, чудом удержавшись. Шатаясь, как раненый зверь, она сделала несколько неуверенных шагов к камину. Силы оставили ее у самого ковра. Она рухнула на медвежью шкуру перед огнем, раскинувшись на прохладном меху.

Жар от пламени ощущался кожей, но не мог пробиться сквозь ледяную скорлупу, сковывавшую ее изнутри. Он не согревал. Она лежала, уставившись сквозь слезы и дымку хмеля на портрет. На его лицо. На их украденное счастье. Шепот сорвался с губ, хриплый, насыщенный годами боли и гнева:

– Дамьен… ненавижу тебя…

Внезапно! Резкий и холодный порыв ветра взорвал застоявшийся воздух. И с ним ударил